Это было правдой – мы говорили об этом в первые дни, когда он шёл со мной на засаду к мотоциклу. «Один – хуже, чем двое.» С тех пор прошло почти два года.

– Помнишь тот разговор? – спросил я.

– Помню, – сказал он. – Белоруссия, июнь. Засада на мотоцикл у реки.

– Давно.

– Давно, – согласился он. – Но некоторые вещи помнишь.

Мы сидели молча.

– Огурцов, – сказал я.

– Да.

– Кратов сказал мне кое‑что умное сегодня.

– Что?

– Что когда высокие люди замечают человека – это и защита, и риск.

Огурцов думал.

– Умно.

– Умно, – согласился я.

– Ты думаешь про риск или про защиту?

– Про оба, – сказал я. – Они не отдельные.

– Что сейчас важнее?

– Работать, – сказал я. – Остальное – не в моих руках.

– Ты всегда это говоришь.

– Потому что это правда.

Огурцов смотрел на огонь.

– Ларин.

– Да.

– Я думал сегодня. Пока ты был у Кратова.

– О чём?

– О том, что ты ищешь, – сказал он. – Мы говорили об этом. Что ты ищешь чтобы всё имело смысл.

– Говорили.

– Я думал: а если не найдёшь?

Я смотрел на него.

– Что значит не найдёшь?

– Ну. Пройдёт война. Всё закончится. А смысла нет, – сказал он просто. – Что тогда?

Это был вопрос, который я не задавал себе. Не потому что боялся ответа – просто он не возникал в том виде, в котором Огурцов его сформулировал.

– Я думаю, что смысл – не то, что находишь в конце, – сказал я медленно. – Это то, что делаешь по дороге.

– Объясни.

– Сорок один человек в тетради, – сказал я. – Это сорок один раз, когда не уберёг. Но за каждым – сколько‑то раз, когда уберёг. Я не считаю тех, кто живой. Только мёртвых.

– Почему?

– Потому что живые – они живые, им не нужен мой учёт, – сказал я. – А мёртвые – нужен.

– Это тяжело – держать только мёртвых.

– Тяжело, – согласился я. – Но если держать обоих – смысл виден. Много раз уберёг, иногда не смог. Это и есть работа.

Огурцов думал долго.

– А Рябов? – сказал он наконец.

– Что – Рябов?

– Его в тетради нет. Ты говорил.

– Нет.

– А он есть.

– Есть, – согласился я.

– Тогда смысл – неполный.

Я смотрел на него.

– Огурцов.

– Да.

– Ты стал говорить умнее.

– Война развивает, – сказал он без иронии. Это было моё же слово, из разговора с Кратовым. Он не слышал – просто сказал то же самое.

– Да, – согласился я. – Развивает.

Мы помолчали ещё.

– Ларин.

– Да.

– Спи. Завтра рано.

– Знаю.

– Ляг.

Я лёг. Огурцов сидел ещё немного – я слышал, как он шевелится, потом встаёт, потом закрывает дверь.

Лежал и думал про Кратова.

Он нашёл правильное место – уровень мышления как несоответствие. Это было точнее, чем немецкий язык, точнее, чем тактические схемы. Потому что язык можно выучить, схемы можно изучить. Способ думать – нельзя. Он либо есть, либо нет.

У меня был. Откуда – Кратов знал, что не понимает. Но чувствовал, что это важно.

Он умный человек. Жаль, что стоит поперёк.

Впрочем – он делал свою работу. Я делал свою. Просто наши работы не совпадали.

Семнадцать месяцев впереди. Кратов – часть этих месяцев. Малинин – часть. Рябов – часть, хотя об этом я ещё не знал.

Я закрыл глаза.

Харьков сдали в двадцать пятых числах мая.

Я узнал об этом не из официального приказа – из разговоров. Связные привозили не только бумаги, но и слухи, и слухи обычно опережали бумаги на сутки‑двое. Потом пришёл приказ – и слухи стали фактом.

Батальон получил приказ на отход в тот же день. Рябов собрал командиров в пять утра – коротко, без лишних слов. Направление – восток, темп – максимальный, но организованно. Немцы шли быстро, и если позволить им обогнать – из отхода получится окружение.

– Арьергард – Ларин, – сказал Рябов.

– Принято.

– Удерживать позиции достаточно, чтобы основные силы вышли. Не больше.

– Понял.

– Не геройствуй.

– Не геройствую.

Рябов посмотрел на меня с тем выражением, которое означало: верю, но говорю на всякий случай.

Арьергардный бой – это особая работа. Не наступление, не оборона в обычном смысле. Это театр: нужно выглядеть достаточно опасным, чтобы противник не рвался вперёд, но не настолько опасным, чтобы он собрался с силами и ударил по‑настоящему. Задержать – и уйти. Задержать – и уйти. Снова и снова.

Первый рубеж я держал у лесополосы к западу от дороги. Немцы вышли на нас в начале десятого – разведка боем, щупали. Я дал им пройти двести метров в открытое поле, потом – короткий удар, отход. Они остановились, ждали поддержки. Это дало нам сорок минут.

Второй рубеж – у реки. Там было хуже: река мелкая, брод очевидный, немцы могли обойти. Дёмин предложил поставить пулемёт выше по течению – там, где берег крутой и брод невозможен. Тогда единственный путь – через нас. Я согласился. Это дало ещё двадцать минут.

Третий рубеж – уже когда основные силы батальона были в безопасности. Здесь я позволил себе меньше осторожности: ударили жёстко, с двух сторон, немцы залегли и вызвали артиллерию. Мы ушли до первого разрыва.

Рябов встретил нас на выходе.

– Потери? – спросил он.

– Четверо, – сказал я. – Двое убитых, двое раненых. Идут сами.

– Хорошо.

– Нехорошо, – поправил я.

– Лучше, чем могло быть, – сказал он. – Основные силы вышли без потерь. Ты держал три часа.

– Трое часов и четверо, – сказал я.

Рябов смотрел на меня.

– Ты всегда так считаешь.

– Всегда.

Он не стал спорить. Просто кивнул и пошёл к своим.

Я отошёл в сторону, достал тетрадь. Записал два имени – убитые в этот день. Потом закрыл.

Двадцать три имени к июню. Я не перечитывал – просто знал, что их двадцать три. Это число жило отдельно, как факт, с которым живёшь и к которому не привыкаешь.

Огурцов подошёл, сел рядом. Смотрел на тетрадь – молча. Он уже знал, что я делаю с ней после боя, и не спрашивал. Просто был рядом.

Это тоже что‑то значило.

Мы отходили дальше на восток. Дни стали похожи один на другой: рубеж, удар, отход, следующий рубеж. Немцы шли быстро – слишком быстро для того, чтобы думать о чём‑то, кроме следующего часа.

Петров командовал ротой в соседнем подразделении – я видел его иногда, когда наши пути пересекались у переправ или на привалах. Он работал самостоятельно, без надзора. Я намеренно не подходил. Не потому что не хотел – потому что это было правильно. Если подойти – он начнёт ориентироваться на меня, а не на себя. Пусть работает сам. Пусть ошибается и исправляет. Это единственный способ стать по‑настоящему.

Один раз он посмотрел в мою сторону с расстояния метров тридцати. Я смотрел в другую сторону. Не потому что не заметил – потому что заметил и решил: не сейчас.

Дёмин в эти дни показал себя именно так, как я предполагал. В сложных ситуациях – надёжный. Не блестящий, не быстрый – надёжный. Там, где другие теряли ориентир, Дёмин делал следующее необходимое действие. Это редкое качество и ценное.

Кулик держал своё отделение плотно – люди шли как один организм, без разрывов. Тарасов работал осторожнее, чем раньше – осколок в Петрово его изменил, как Огурцов и предсказывал. Он больше не торопился. Иногда я думал: может, немного слишком осторожен. Но лучше так, чем как раньше.

К концу мая тетрадь весила иначе, чем в начале года. Не физически – она была тонкая. Но я знал, что в ней, и это знание имело вес.

Рябов однажды вечером, на привале у реки, спросил:

– Ты записываешь каждого?

– Каждого убитого из своих, – сказал я.

– Зачем?

– Ты спрашивал раньше.

– Спрашиваю снова.

Я думал секунду.

– Потому что если не записать – они исчезнут быстрее, чем должны, – сказал я. – Не из памяти сразу. Но постепенно. Имена начнут путаться, лица – смешиваться. Это нормально для головы – она так защищается. Но это неправильно.