Я смотрел на него.

– Сёма. – Я. – Ты уже три звания так узнал. В декабре сорок второго – майор, в мае сорок третьего – я так и не понял откуда, в октябре сорок четвёртого – подполковник. Теперь – полковник. – У меня источники. – Зыкин научил. – Зыкин хороший учитель.

Я усмехнулся.

– Это – много за три года. – Мало. Другие быстрее растут. – Те, кто быстро растут – по‑другому работают. – Ты работал правильно. – Работал по‑своему. – Это одно и то же.

Я кивнул.

Полковник. Это звучало иначе, чем майор или подполковник. Майор – это опытный офицер. Подполковник – почти генеральская преддверие. Полковник – это человек, который уже всё решил. Который больше не доказывает, а просто работает.

Я чувствовал это именно так. Не гордость – скорее спокойствие. Как будто бумага наконец совпала с тем, что внутри.

– Сёма. – Я. – Поздравляю – не меня, а Огурцова. Ты теперь при полковнике. Это другой статус. – Статус меня не интересует. – Знаю. Но – другие будут замечать. – Пусть замечают. Я при тебе давно. Это не изменилось.

Декабрь был рабочим.

Висло‑Одерская планировалась на январь. Малинин загрузил меня под завязку – ездил по дивизиям каждый день, иногда по две за день. Это был другой темп, чем летом. Летом – вдумчиво, по три‑четыре дня в каждой. Сейчас – быстро, по главному.

Многих командиров я уже знал – встречал под Коневым, под Жуковым на Белорусском. Они меня знали тоже. Это упрощало работу: «Ларин. По стыкам?» – «По стыкам.» – «Смотрите.» – и сразу к делу.

Это был знак. Не мой – общий. За два с половиной года метод расходился. Теперь командиры принимали меня как человека, который знает их язык. Это было лучше, чем принимать как «инструктора из штаба».

Огурцов в конце декабря сказал: – Серёж. – Я. – Ты заметил. – Что. – Тебя больше не учат слушать. – В каком смысле. – Командиры – они раньше смотрели на тебя с сомнением первые полчаса. Теперь – нет. Ты пришёл, ты свой, работаем. – Это – из‑за звания, может. – Не из‑за звания. Из‑за репутации. Ты – полковник Ларин. Это уже имя.

Я думал об этом.

– Это хорошо или плохо. – Хорошо, что слушают быстро. Плохо – если начнёшь думать, что тебе это что‑то должны. – Я не думаю так. – Знаю. Поэтому пока – хорошо.

Тридцать первого декабря был пятый Новый год.

Я встречал его в штабном зале 1‑го Белорусского. Это был большой зал – бывший польский банкетный зал, с лепниной на потолке и длинными столами. Жуков не любил торжеств, но Новый год разрешил отметить по‑человечески. Собрались офицеры штаба, человек сорок. Стол накрыли прилично.

Огурцов был рядом. Его не должны были звать – старшина в штабном зале нестандартно. Но Жуков, который в таких вещах был внимательным, лично сказал адъютанту: «Огурцова тоже позовите». Адъютант передал.

Огурцов пришёл в чистой форме, при медали «За отвагу». Сел рядом со мной.

– Серёж. – Я. – Тут лепнина. – Да. Польский банкетный зал. – Я в таких не бывал. – Я тоже. – Хорошо.

За столом – Малинин рядом, несколько знакомых офицеров. Жуков – в конце стола, ел молча, иногда отвечал на что‑то, сказанное соседом.

Ровно в полночь Жуков встал. Все встали.

– Товарищи. С Новым, сорок пятым годом. Он будет последним военным. Пью за это.

Выпили.

Жуков сел. Больше речей не было. Зал загудел разговорами. Это был хороший тон – без пафоса, без долгих тостов.

Огурцов поднял свой стакан – не водка, ему налили красного вина, он вино предпочитал.

– Серёж. – Я. – Последний военный. – Последний военный год. – Жуков сказал точно. – Он знает. – И ты знаешь. – И я.

Мы чокнулись. Выпили.

Я сидел, смотрел на зал. Сорок человек в польском банкетном зале с лепниной на потолке. Это был мой пятый Новый год в этой жизни. Первый – в избе под Клином, трое. Второй – в Бекетовке, впятером, с Дёминым и Кулиным. Третий – у Иваньковского, восемь человек. Четвёртый – там тоже у Иваньковского, на плацдарме. Пятый – здесь, сорок человек и лепнина.

Каждый раз – другое место. Каждый раз – Огурцов рядом.

– Сёма. – Я. – Пять Новых лет. – Пять. – Ты на каждом. – На каждом. – Это хорошо. – Это моя работа.

Я улыбнулся.

– Сёма. Ты в этой работе – хорошо устроился. – Я знаю. – Не меняй. – Не буду.

Малинин с другой стороны наклонился ко мне.

– Ларин. – Да. – Вы думаете о чём‑нибудь конкретном сейчас. Или – общее. – Думаю – что это последний. – Новый год военный. – Да. – Я тоже думаю об этом. – Малинин. – Да. – После войны вы куда. – В Москву. Генштаб, видимо. Там и до войны был. – А потом. – Не знаю потом. Как выйдет. – Книги не пишете. – Не пишу. Вы – будете. – Буду. – Тогда – за книгу.

Малинин поднял стакан. Я тоже.

– За книгу.

Выпили.

Огурцов слышал. Сказал тихо: – Серёж. – Я. – Это что за книга. – Малинин просил написать. Про войну. Про метод. Про людей в тетради. – Ты согласился. – Сказал – попробую. – Это значит – согласился. – Это значит – попробую. – Я помогу. – Ты? – Мои восемьдесят четыре имени. Шабалинские восемнадцать. Иваньковские восемьдесят семь. Это всё – тоже в книге. – Сёма. Это – в тетради. Не в книге. – Тетрадь и будет книгой. Ты просто не знаешь ещё.

Я смотрел на него.

– Сёма. Ты умнее, чем говоришь. – Я говорю ровно столько, сколько нужно.

После полуночи мы вышли.

Люблинская улица, декабрьская ночь. Почти тепло – не польская зима, а что‑то межсезонное. Огурцов закурил.

– Серёж. – Я. – Берлин весной. – Весной. – Это скоро. – Скоро. – Сколько. – Если операция в январе – к апрелю‑маю выйдем к Берлину. Это если всё пойдёт по плану. – Всё пойдёт по плану. – Откуда знаешь. – Предчувствие. – Хорошее. – Хорошее.

Он докурил. Выбросил.

– Серёж. – Я. – Я думаю о корове. – Маруська. – Маруська. Сестра писала в октябре, что жива, что молока даёт хорошо. – Это хорошо. – Это хорошо. Я думаю – когда доберёмся до Берлина, война кончится. Потом я домой. – Домой. – В Кубышево. – Корова дождётся. – Дождётся. Я ж говорил.

Я посмотрел на него.

– Сёма. – Я. – Ты это говоришь с сорок второго года. – Говорю. Потому что правда. – Знаю.

Мы стояли. Польская улица, декабрь сорок четвёртого. Последний военный год начался сорок минут назад.

– Сёма. – Я. – Спокойной ночи. – Спокойной.

Мы вошли.

Двенадцатого января в восемь утра началась артиллерийская подготовка Висло‑Одерской.

Я был в штабе. Смотрел на карту.

Это была другая операция, чем Багратион. Не потому что меньше – она была по масштабу примерно сопоставимой. А потому что я её чувствовал иначе. В Багратионе я три недели работал с дивизиями, я знал каждую точку на карте изнутри. В Висло‑Одерской моя работа была другой – менее интенсивной в дивизиях, более аналитической на уровне штаба. Меньше «поедем к Стешенко», больше «напишем Малинину».

Это меняло, как я смотрел на карту. Я смотрел как наблюдатель. Не как участник.

К полудню пришли первые сводки. Прорыв сразу на нескольких направлениях – глубокий, быстрый. Немцы не успевали закрывать бреши. Наши дивизии шли вперёд.

Малинин смотрел на карту рядом.

– Ларин. – Да. – Как вам. – Стыки держат. Я смотрю уже три часа. Ни одного разрыва координации на этих сводках. – Это значит? – Это значит, что инструкции сработали.

Малинин кивнул.

– Ваши инструкции. – Наши. Я предложил, Жуков подписал, Малинин оформил, командиры внедрили. – Вы скромничаете. – Нет. Это правда коллективное.

Малинин посмотрел.

– Ларин. – Да. – Я скажу вам одно наблюдение. – Слушаю. – Три года назад вы единственный, кто думал о стыках как о системной проблеме. Сейчас – каждый командир полка думает об этом сам. – Это было моей целью. – Я знаю. Цель достигнута.

Я смотрел на карту.

Цель достигнута.

Это было просто, как констатация – никакого торжества, никакого облегчения. Просто факт. Стыки держат. Командиры думают сами. Мне не звонят за советом в четыре утра – потому что не нужно.