Второго мая Берлин капитулировал.

Это пришло по радио. Я был в штабе, слышал.

Малинин поднял глаза от карты. Посмотрел на меня. Кивнул. Я кивнул. Мы не говорили ничего.

Это был не конец войны – ещё шли бои на других участках, ещё не было общей капитуляции. Но – Берлин пал. То, ради чего мы шли четыре года, было сделано.

Я вышел из штаба.

Огурцов снаружи. Он тоже слышал.

Мы стояли.

Апрельское небо над Берлином. Нет – майское. Второе мая.

– Серёж. – Я. – Берлин. – Берлин. – Мы дошли. – Дошли.

Помолчали.

– Сёма. – Я. – Я обещал в декабре сорок первого. Что дойдём. – Ты обещал. Мы дошли. – Долго. – Долго. Но дошли. – Да.

Огурцов закурил. Смотрел в небо.

– Серёж. – Я. – Помнишь, я говорил – Берлин снимет Варшаву. – Помню. – Снял? – Снял. – Не прошло. Но снял. – Снял.

Я смотрел на горизонт. Где‑то там, в десятках километров, в разрушенном городе – конец войны начинался.

– Сёма. – Я. – Ещё несколько дней. Общая капитуляция. – Несколько дней. – Потом – всё. – Потом – всё.

Огурцов докурил.

– Серёж. – Я. – Я хочу в Берлин заехать. Посмотреть. – Заедем. – Когда. – Когда разрешат. Дня через три, наверное. – Хорошо.

Мы вернулись внутрь.

Работа ещё шла – сводки, связь, завершение операции. Это была уже другая работа, тихая. Не «взять», а «зафиксировать».

Но я думал, что это – последние дни. Что через несколько дней – по‑другому.

Как – не знал. Но по‑другому.

Восьмого мая Германия подписала капитуляцию.

Я узнал в час ночи – кто‑то крикнул в коридоре, потом ещё, потом по всему штабному зданию прокатилось. Я не кричал – я сидел у стола и держал в руках тетрадь.

Огурцов был рядом. Тоже молчал.

Где‑то снаружи – стреляли в воздух, кричали. Это было далеко, через стены, как чужой праздник.

– Серёж. – Я. – Всё. – Всё. – Война кончилась. – Да. – Ты доволен. – Не «доволен». Это не то слово. – Какое слово. – Не знаю. Нет слова. – Хорошо. Тогда – без слова. – Без слова.

Я открыл тетрадь. Посмотрел на последнюю запись – Тарасов, двадцать третье марта.

Ниже написал одно: «8 мая 1945».

Больше ничего.

Закрыл.

– Сёма. – Я. – Тетрадь закрыта. – Хорошо. – Я больше не буду в неё писать. – Хорошо. – Это – всё.

Огурцов посмотрел на тетрадь у меня в руках.

– Серёж. – Я. – Положи её в карман. – Зачем. – Потому что она – не закончена. В ней ещё пустые страницы. – Я не буду их заполнять. – Знаю. Но – пусть лежит. Она твоя.

Я убрал тетрадь в нагрудный карман. Туда, где она лежала четыре года.

– Хорошо. – Хорошо.

Мы ещё посидели. Стрельба снаружи постепенно стихала. Потом стало тихо совсем – такой тишины я не слышал с июня сорок первого.

– Сёма. – Я. – Тихо. – Тихо. – Первый раз за четыре года. – Да. – Это странно. – Привыкнешь.

Наверное, привыкну.

На следующий день Жуков вызвал меня.

Это было в десять утра – неожиданно, без предупреждения. Адъютант подошёл: «Полковник, маршал вас ждёт».

Я зашёл в кабинет.

Жуков сидел за столом. На столе – карта. Та же карта, что всё это время. Берлин с пометками наступления.

– Полковник Ларин. – Товарищ маршал. – Садитесь.

Я сел.

Жуков смотрел на карту. Молчал минуту. Потом:

– Ларин. Я хочу вам сказать кое‑что. – Слушаю. – Вы работали у меня с июня сорок четвёртого. Почти год. – Так точно. – За этот год – стыки на фронте улучшились. Это не только вы. Но – вы тоже. – Спасибо. – Это не благодарность. Это оценка. Оценка – хорошая.

Жуков взял карандаш. Покрутил. Положил.

– Ларин. – Да. – Я обещал вам после войны вернуться к разговору. Помните. – Помню. В декабре сорок третьего. – Декабрь сорок третьего. Я тогда сказал – есть места в Ставке. – Сказали. – Сейчас – скажу иначе.

Я ждал.

– Вы в Ставке не нужны.

Это была прямая фраза. Без смягчений.

– Понимаю. – Вы нужны – в другом месте. – В каком. – Малинин мне сказал, что вы хотите писать. И – хотите школу, где командиры учат командиров. – Говорил об этом. – Это – правильно. В Ставке – аналитики. У вас – другое. – Понимаю. – Ларин. – Да. – Вы понимаете, что я вам сейчас сказал. – Вы сказали, что я не в Ставку. – Я сказал больше. – Слушаю. – Я сказал, что вы нужны – там, где вы сами решите. Не там, куда я вас назначу. Это – редко, когда я так говорю. – Я понимаю. – Хорошо.

Жуков встал. Достал из стола небольшой коробок.

– Орден Ленина. Подписан вчера. За работу с сорок второго года.

Он протянул мне коробок. Я взял.

– Спасибо, товарищ маршал. – Не за что. Берегите Огурцова. – Берегу. – Свободны.

Я встал. Козырнул. Пошёл к двери.

– Ларин.

Я остановился.

– Да. – Напишите книгу. Малинин просил – и я прошу. – Постараюсь. – Не «постараюсь». Напишите.

Я посмотрел на него. Жуков не смотрел на меня – смотрел на карту. Берлин, пометки наступления.

– Напишу, – сказал я.

Вышел.

В коридоре – Огурцов.

Я молча показал ему коробок. Он открыл. Посмотрел.

– Орден Ленина. – Да. – Это – много. – Это – достаточно. – Жуков дал? – Жуков. – Он что‑нибудь сказал. – Сказал, что в Ставку я не нужен. – Это хорошо. – Хорошо. – И – что написать книгу. – И – что написать книгу.

Огурцов закрыл коробок. Вернул мне.

– Серёж. – Я. – Ты доволен. – Да. Теперь – да. – Потому что Жуков не позвал в Ставку. – Потому что Жуков сказал – там, где сам решу. – Это лучше Ставки. – Это лучше. – Хорошо.

Мы пошли по коридору.

– Сёма. – Я. – Куда теперь. – Теперь – мы можем в Берлин съездить. Помнишь, ты хотел посмотреть. – Помнишь. – Вот и поедем. – Поедем. – Серёж. – Я. – После Берлина – ты домой. – Я не знаю, где мой дом. – Найдёшь. – Может. – Серёж. – Я. – Ты – домой. Потом напишешь Дёмину – где ты. Потом встретитесь. – А ты. – Я – в Кубышево. Сначала. Потом позову.

Я кивнул.

– Когда позовёшь. – Когда устроюсь. Может, к осени. – Хорошо. – Серёж. – Я. – Корова дождалась. – Дождалась, Сёма. Я ж говорил.

Огурцов посмотрел на меня. Улыбнулся – редкая его улыбка, настоящая.

– Ты говорил.

Мы вышли на улицу.

Берлин – через час езды.

Война – позади.

Тетрадь – в кармане, закрытая.

Хватит.

В Берлин мы приехали десятого мая.

Дубов вёл по развалинам медленно – дорога была расчищена, но по краям ещё лежало всё, что лежало. Дома без стен, улицы без названий, иногда только печные трубы, как указатели того, что тут было. Это был не Варшавский масштаб, но близко.

Огурцов смотрел в окно.

– Серёж. – Я. – Это – большой город. – Большой. – Был. – Был. – Как долго – отстраивать. – Долго. Десятилетие, может больше. – Они отстроят. – Отстроят.

Дубов остановил у Бранденбургских ворот.

Ворота стояли. Повреждённые – в пробоинах, с обрушенными деталями сверху, но стояли. За ними – Тиргартен, тоже повреждённый, деревья сломаны, земля в воронках. Но – стоят ворота.

Мы вышли.

Здесь уже было несколько наших офицеров, фотографировались. Пехотинцы с флагом. Чуть поодаль – группа генералов.

Среди них – я увидел Бережного.

– Серёжа. – Бережной.

Мы обнялись. По‑сталинградски, последний раз – в той же манере, что в июне сорок четвёртого, в июле сорок третьего, в январе сорок третьего у завода. Одно и то же объятие через три года.

– Живой, – сказал Бережной. – Живой. И ты. – И я.

Он был генерал‑лейтенант теперь – три звезды на погонах. Лицо немного старее, чем в апреле прошлого года, когда мы говорили о Варшаве. Но – тот же.

– Серёжа. – Я. – Дёмин приедет. Он в Берлине – в штабе у Рокоссовского, его туда определили пока. – Дёмин – в Берлине? – Приехал на прошлой неделе. Сам добился. Говорит – надо было успеть.

Я смотрел.

– Он успел. – Успел. Немного – но успел. – Хорошо.

Бережной посмотрел на Огурцова.

– Старшина. – Товарищ генерал. – Корова. – Жива. Сестра писала в апреле. – Едете скоро. – Скоро. Как отпустят. – Дождалась. – Дождалась.