– Да.

– Ты думаешь о том, что будет потом?

– Потом – это после войны?

– Да.

Он смотрел в миску. Долго.

– Думаю, – сказал он наконец. – Иногда. – Пауза. – Честно – реже, чем должен бы.

– Почему?

– Потому что потом – далеко, – сказал он. – А сейчас – вот это. – Он кивнул в сторону – туда, где Ржев, где траншеи, где утром снова что‑нибудь начнётся. – Сейчас важнее.

– Но думаешь.

– Думаю, – сказал он. – Что хочу, чтобы было тихо. Совсем тихо. Без приказов, без карт, без Зверева. – Пауза. – Просто тихо.

Это было больше, чем он обычно говорил о себе. Я понял: он позволил это – один раз, вечером, когда никого нет вокруг.

– Будет, – сказал я.

– Знаешь?

– Думаю.

– Ты снова говоришь «думаю», когда знаешь, – сказал он.

Я посмотрел на него.

– Рябов.

– Да.

– Ты говоришь как Огурцов.

– Огурцов умный, – сказал он. – Зря ты его недооцениваешь.

– Я не недооцениваю.

– Тогда хорошо.

Он встал, забрал миску. Уходя, сказал:

– Ларин.

– Да.

– Схема в Генштабе. Это хорошо. Но не отвлекайся. Завтра снова наступление.

– Знаю.

– Хорошо, что знаешь.

Он ушёл.

Я сидел один. Думал про схему в Генштабе – про то, как она расходится по армии, как её применяют люди, которые не знают откуда. Думал про Малинина, про Алтунина, про Шапошникова где‑то в Москве.

Думал про Рябова – про то, что он хочет тихо. Просто тихо. Это было человеческое желание, простое и правильное.

Я тоже хотел тихо.

Когда‑нибудь.

Семнадцать месяцев.

Тарасов вернулся из санбата в конце апреля.

Я увидел его утром – стоял у блиндажа, разговаривал с Куликом. Нога работала нормально, шёл без хромоты. Но что‑то изменилось – не во внешности, в осанке. Что‑то стало тише.

Я подошёл.

– Тарасов.

– Товарищ старший лейтенант.

– Как нога?

– Нормально. Зажило.

Я смотрел на него секунду.

– Кулик, – сказал я. – Отойди.

Кулик отошёл. Я смотрел на Тарасова. Он смотрел на меня – без вызова, без той горячей энергии, которая всегда была в нём ближе к поверхности, чем нужно.

– Огурцов говорил мне, что ты злишься на себя, – сказал я.

– Говорил.

– Что решил?

– Что поторопился, – сказал он. – Что буду медленнее.

– Медленнее – это не точное слово, – сказал я. – Точное – внимательнее к моменту. Ты шёл правильно, темп правильный. Но вошёл в траншею раньше, чем я сказал. На три секунды раньше.

– Знаю.

– Три секунды – это осколок.

– Знаю, – повторил он.

– Хорошо, что знаешь, – сказал я. – Это значит – в следующий раз будешь ждать три секунды.

Он смотрел на меня.

– Вы не ругаетесь.

– Незачем, – сказал я. – Ты всё уже сделал за меня. – Пауза. – Рад, что вернулся.

Это последнее я сказал просто, без театра. Он принял так же.

– Спасибо, – сказал он. И пошёл к своему отделению.

Огурцов стоял в стороне, смотрел.

– Видел? – спросил я, подходя.

– Видел, – сказал он.

– Ты был прав. Стал осторожнее.

– Я говорил.

– Говорил.

Он помолчал.

– Ларин.

– Да.

– Сегодня приедет Кратов.

Я посмотрел на него.

– Откуда знаешь?

– Старшина сказал. Связной приезжал утром – привёз бумаги для Рябова. Один из бумаг – уведомление об инспекционной проверке личного состава. Особый отдел.

– Рябов знает?

– Рябов знает, – сказал Огурцов. – Вышел и ничего не сказал. Значит – ждёт.

Это был его метод: Рябов не предупреждал о неприятном заранее, если предупреждение ничего не меняло. Просто ждал момента. Это было правильно – лишнее ожидание хуже самого события.

– Хорошо, – сказал я.

– Хорошо? – переспросил Огурцов.

– Что знаю заранее, – объяснил я. – Лучше, чем внезапно.

Огурцов думал.

– Ларин.

– Да.

– Ты боишься Кратова?

– Нет.

– Почему нет?

– Потому что у него нет ничего конкретного, – сказал я. – Два раза приходил, два раза уходил ни с чем. Сейчас будет третий.

– Третий может быть другим.

– Может, – согласился я. – Но не потому что у него появилось что‑то новое. А потому что он злится.

– Злой человек с полномочиями – это опасно.

– Злой человек с полномочиями, который не может найти конкретного нарушения – это просто неприятно, – поправил я. – Это разные вещи.

Огурцов смотрел на меня.

– Ты очень спокоен.

– Я сделал всё, что мог сделать, – сказал я. – Остальное – не в моих руках.

Кратов приехал после обеда.

Тот же человек – невысокий, сухой, лицо без выражения. Но что‑то изменилось. В прошлый раз он давил методично, профессионально. Сейчас – я видел это ещё до того, как он заговорил – в нём было что‑то дополнительное. Не злость как эмоция. Что‑то более холодное.

Цель.

Рябов встретил его у штаба, провёл. Потом вышел, нашёл меня.

– Кратов, – сказал он.

– Знаю.

– Хочет поговорить с тобой отдельно. Через час.

– Хорошо.

Рябов смотрел на меня.

– Ларин.

– Да.

– Он читал доклад Малинину. Не сам доклад – знает, что существует.

– Откуда?

– Не знаю, – сказал Рябов. – Но знает. И это его раздражает отдельно.

Я думал секунду.

– Понятно.

– Не горячись, – сказал Рябов.

– Я никогда не горячусь.

– Знаю. Просто говорю.

Кратов ждал в той же комнате, что и прошлый раз, – маленькой, при штабе. Стол, два стула. На этот раз на столе лежала папка. Не тонкая – я видел, что страниц много.

Я сел.

– Ларин Сергей Иванович, – сказал Кратов. Не вопрос – начало протокола.

– Да.

– Старший лейтенант. Внеочередное.

– Так точно.

– Вы написали аналитический доклад для оперативного отдела штаба армии, – сказал он. Тоже не вопрос.

– По запросу полковника Малинина, – сказал я. – Да.

– Десять‑пятнадцать страниц?

– Двенадцать.

– Про «узловую оборону».

– Про систему опорных пунктов вместо линейной обороны. Да.

Он открыл папку. Читал что‑то – не мне, себе. Потом поднял взгляд.

– Откуда эта идея?

– Из наблюдений в боях.

– Конкретнее.

– В сорок первом году, – сказал я, – я видел, как части в окружении держатся дольше, чем части на линии. Потому что окружённые вынуждены держать круговую оборону – по факту, несколько опорных точек. Я подумал: почему не строить такую систему намеренно, до окружения.

– Это логическое рассуждение.

– Да.

– Такое рассуждение требует аналитического мышления, – сказал Кратов. – Способности к обобщению наблюдений. – Пауза. – Это не даётся семью классами образования.

– Это даётся боевым опытом, – сказал я.

– Боевым опытом с июня сорок первого по март сорок второго, – сказал Кратов. – Девять месяцев. – Он смотрел на меня. – За девять месяцев нельзя выработать аналитическое мышление, которого не было до.

– Нельзя выработать то, чего нет совсем, – согласился я. – Но развить то, что есть – можно. Война развивает быстро.

– Или, – сказал Кратов, – это мышление было до войны. И тогда биография, которую вы описываете, неполна.

Это была та ловушка, которую я ждал. Он подходил к ней с другой стороны, чем раньше – не через немецкий язык, не через тактику. Через доклад Малинину. Через формализованное описание метода мышления.

Умно.

– Товарищ майор, – сказал я. – Я рос в Воронежской области. До армии работал на заводе. Это правда. Также правда, что я много читал. Библиотека в Воронеже хорошая – я говорил вам раньше.

– Говорили про Клаузевица.

– И про другое.

– Что другое?

– Военную историю. Гражданскую войну. Опыт Первой мировой – там было много про позиционную оборону и её уязвимости.

– В воронежской библиотеке.

– В воронежской.

Кратов смотрел на меня. Пауза была длиннее обычной.