Это злило его больше, чем если бы я ошибся.

– Ларин, – сказал он. – Я не знаю, откуда вы взялись и почему вас держат в батальоне. Мне говорят – хороший командир взвода. Я вижу человека, который считает, что умнее командира полка.

– Я не считаю, что умнее вас, – сказал я. – Я считаю, что конкретное тактическое решение в конкретном бою было правильным. Это разные вещи.

– Мне не нужны умники.

– Понимаю, – сказал я. – Но мне нужно, чтобы мои люди возвращались живыми. Насколько это совместимо с вашими пожеланиями – давайте найдём.

Долгая пауза.

Зверев смотрел на меня. Я смотрел на него – спокойно, без вызова. Не потому что не боялся – полковник мог сделать много неприятного. Но страх не менял того, что было правдой.

– Свободны, – сказал он наконец.

Я встал, вышел.

Рябов ждал у входа в склад. Он знал, куда меня вызвали – конечно знал, в батальоне ничего не скрывалось.

– Живой? – спросил он.

– Живой.

– Что сказал?

– Что не нужны умники.

Рябов кивнул – как будто это было ожидаемо.

– Зверев хороший командир в стандартной ситуации, – сказал он. – В нестандартной – хуже.

– Знаю.

– Он тебя запомнил.

– Знаю и это.

– Будь аккуратен.

– Буду, – сказал я. – Но не настолько, чтобы перестать делать правильно.

Рябов посмотрел на меня.

– Это тонкая грань.

– Знаю, – согласился я. – Хожу по ней с июня сорок первого.

Он хмыкнул – тихо, без улыбки. Это был его способ согласиться с чем‑то, что ему нравилось.

Следующий приказ на наступление пришёл через неделю.

Деревня Петрово – километрах в пяти восточнее Шелково. Немецкая оборона там была другая: не в домах, а в траншеях, грамотно выкопанных по всем правилам. Артподготовка – снова два орудия, снова пятнадцать минут.

Я смотрел на карту и думал: Зверев не изменился. Одна и та же схема – лобовая атака, минимальная артподготовка, расчёт на то, что пехота добежит быстрее, чем немцы перезарядят. Иногда это работает. Чаще – нет.

Рябов собрал нас вечером перед атакой.

– Приказ стандартный, – сказал он. – Но я хочу слышать мнения. Ларин?

– Слева от деревни – овраг, – сказал я. – Мелкий, но достаточный, чтобы по нему подойти к немецким траншеям с фланга. Если один взвод уйдёт по оврагу ещё ночью – утром они будут в пятидесяти метрах от левого фланга немецкой обороны. Когда начнётся основная атака – ударят с фланга одновременно.

– Кто пойдёт по оврагу?

– Мой взвод.

– Твой взвод уже делал это под Шелково, – сказал Рябов.

– Потому что умеет.

Лещенко кивнул из своего угла – молча, как всегда.

– Зверев не санкционирует, – сказал Воскобойников.

– Зверев не будет знать, – сказал Рябов. – Я напишу в приказе: взвод Ларина обеспечивает фланговое охранение. Это не ложь – он охраняет фланг изнутри.

Воскобойников смотрел на него.

– Это рискованно для вас.

– Всё рискованно, – сказал Рябов. Его любимый ответ. – Ларин, выходите в два ночи. Основная атака – шесть утра.

Мы выходили в два.

Дёмин шёл рядом. Я взял его специально – он знал ночные марши, у него было то качество, которое я называл про себя «тёмное зрение»: умел замечать изменения в темноте раньше, чем они становились очевидны.

– Дёмин, – сказал я тихо на марше.

– Да.

– Ты предложил идею с овражным подходом.

– Вы развили.

– Нет. Ты предложил – я только оформил. – Пауза. – Говори чаще.

Он шёл молча секунду.

– Я привык, что командиры не спрашивают, – сказал он.

– Я спрашиваю.

– Вижу.

– Тогда говори.

Он кивнул в темноте. Я не видел – почувствовал по тому, как изменилось его дыхание.

Овраг нашли через полчаса. Неглубокий, метра полтора, дно промёрзшее. Идти можно, только тихо – мёрзлая земля звенит под ногами как стекло. Я пустил людей по одному, с интервалом десять метров.

Шли два часа.

В четыре утра вышли на позицию – пятьдесят метров от левого фланга немецких траншей, в густом кустарнике. Легли. Ждали.

Холодно было до такой степени, что это перестало быть неприятностью и стало просто фактом. Минус двадцать восемь – я определил по тому, как прихватывало пальцы даже в рукавицах. Люди лежали молча. Тарасов рядом со мной – он напросился, я не стал отказывать. В нём было много энергии, и лучше было направить её в дело, чем оставить в лагере.

В начале шестого я тихо прошёл по цепочке – проверить.

Кулик лежал у правого края, смотрел в сторону немецких траншей. Нормально. Дёмин – в центре, спокоен. Тарасов – слева, пальцы несут приклад правильно. Хорошо.

Огурцов лежал последним в цепочке.

– Как? – спросил я.

– Холодно, – сказал он шёпотом.

– Терпишь.

– Терплю. – Пауза. – Ларин.

– Да.

– Когда это кончится – я возьму отпуск.

– После войны, – сказал я.

– Именно, – сказал он. – Возьму отпуск и поеду домой. Посмотрю на корову.

– Маруська, – вспомнил я.

– Маруська. Если живая ещё.

– Живая, – сказал я. Не знал – просто сказал.

– Хорошо, – сказал Огурцов. И снова уставился в темноту.

В шесть ровно загрохотали два орудия.

Пятнадцать минут артподготовки – снова. За это время я поднял взвод из кустарника и вывел поближе к траншеям – метров на двадцать пять. Немцы в это время прятались от снарядов, не смотрели.

В шесть пятнадцать – тишина. Три секунды, пока немцы выбирались из укрытий.

Основная атака пошла с востока – я слышал по выстрелам.

– Вперёд, – сказал я.

Мы ударили с фланга.

Двадцать пять метров – это секунды бега. Немцы ещё не успели развернуть пулемёты в нашу сторону, когда мы были уже в траншее.

Траншейный бой – это отдельная работа. Узко, шумно, близко. Граната в один конец, потом идёшь следом. Кулик работал хорошо – методично, без лишнего движения. Тарасов слишком горячился, но энергии хватало на троих. Дёмин – точно, как я и знал.

Огурцов прикрывал выход из траншеи – если кто‑то побежит, он остановит.

Левый фланг немецкой обороны рассыпался за двенадцать минут.

Основная атака добила остальное.

Петрово взяли к восьми утра.

Потери нашего батальона – двадцать три человека. Меньше, чем в Шелково. Это было хорошо.

Мой взвод – трое раненых. Один серьёзно: Тарасов, осколок в бедро, сам идти не мог. Убитых не было.

Я сидел у стены одной из немецких траншей и записывал в тетрадь.

Не имена убитых – в этот раз было что‑то другое. Я записывал схему атаки: как шли по оврагу, как выходили на позицию, что сработало, что можно было сделать быстрее. Это тоже стало привычкой – разбирать каждый бой сразу, пока свежо.

Дёмин подошёл, сел рядом.

– Записываете?

– Записываю.

– Зачем?

– Потому что то, что не записано – не существует, – сказал я. Зуевская фраза. Она сидела во мне крепко.

Дёмин смотрел на тетрадь.

– Это схема атаки?

– Да. Что работало, что нет.

– Тарасов вошёл в траншею раньше, чем нужно было, – сказал Дёмин. – Поэтому и осколок.

– Знаю. Это тоже запишу.

– Ему скажете?

– Скажу, когда вернётся из санбата, – сказал я. – Прямо и без лишних слов. Он поймёт.

Дёмин помолчал.

– Ларин.

– Да.

– Вы каждый раз после боя что‑нибудь пишете?

– Каждый раз.

– С июня?

– С июня.

– Тетрадей много?

– Три, – сказал я. – Эта – четвёртая начата.

Он смотрел на меня с тем особым выражением, которое я видел у него редко – когда что‑то удивляло его по‑настоящему.

– Вы очень странный командир, – сказал он.

– Говорили мне, – согласился я.

– Нет, я серьёзно, – сказал он. – Я служу с двадцать восьмого года. Много командиров видел. Вы – другой.

– Чем?

– Вы думаете о людях как об инструменте, – сказал он. – Но при этом – не как о расходнике. Это редко совмещается.

Я посмотрел на него.

– Продолжай, – сказал я.

– Большинство командиров либо думают о людях как о расходнике – тогда они эффективны, но цена высокая. Либо думают о людях как о ценности – тогда они добрые, но часто медлят. Вы – и то, и то. Это странно.