— Чисто? — спросил он.

— Чисто.

— Шум?

— Нет.

— Остальные позиции?

— Это была основная, — сказал я. — Оттуда — последние два убийства. Северную и восточную нужно проверить — но думаю, он работал один. Один снайпер, три позиции.

— Думаешь, один?

— Стиль одинаковый, — сказал я. — Одинаковые углы входа пули, одинаковое время суток. Один человек.

Рудаков смотрел на прицел Zeiss.

— Умеешь с ним работать?

— Умею.

— Тогда — твоя, — сказал он. — Винтовка твоя.

Я смотрел на Mauser.

До этого у меня был MP-38. Немецкий пистолет-пулемёт — хорошее оружие для ближнего боя, для засад, для работы в помещении. Но не для этого.

Mauser с оптикой — это другой разговор.

— Принято, — сказал я.

Огурцов увидел винтовку за завтраком.

— Где взял? — спросил он.

— У снайпера.

— У того?

— У того.

Огурцов смотрел на Mauser секунду. Потом на меня.

— Ходил один?

— Один.

— Ночью?

— Ночью.

— И вернулся.

— Как видишь.

Он молчал секунду. Потом налил себе кипятка из котелка, отпил.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Ты говоришь — не геройствуй. А сам — ночью один к снайперу.

— Это не геройство, — сказал я. — Это работа.

— Разница?

— Герой делает что-то рискованное, потому что хочет быть героем, — сказал я. — Я делаю потому, что нужно сделать именно так. Двое — шумнее. Значит, один.

Огурцов думал.

— Убедительно, — сказал он. — Но всё равно один к немецкому снайперу ночью.

— Семён, — сказал я. — Я вернулся.

— Вернулся, — согласился он. — На этот раз.

— На следующий тоже вернусь.

— Уверен?

— Планирую, — сказал я.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Планируй.

Петров Коля подошёл после завтрака.

Встал рядом, смотрел на Mauser, который я разбирал и чистил.

— Можно? — спросил он.

— Что?

— Посмотреть.

Я дал ему приклад — без оптики, просто посмотреть. Он взял, осмотрел, прицелился в дерево.

— Тяжелее нашей, — сказал он.

— Тяжелее. Зато точнее.

— Намного?

— С оптикой — на восемьсот метров уверенно, — сказал я. — Наша трёхлинейка — на четыреста.

— Вдвое.

— Вдвое.

Он вернул винтовку.

— Ларин. Вы пойдёте на другие позиции — на северную и восточную?

— Схожу проверю, — сказал я. — Сегодня.

— Возьмёте меня?

Я посмотрел на него.

— Зачем?

— Учиться, — сказал он просто.

Я думал секунду.

— Хорошо. Идём после обеда.

Северная позиция — в лесу, ель с раздвоенным стволом — оказалась рабочей. Следы: сломанная ветка на удобной высоте, примятая трава у основания ствола. Стрелял снизу, с земли, а не с дерева — это умный выбор, с дерева дольше уходить.

Пустая гильза. Я поднял, посмотрел: 7,92×57, Mauser. Тот же калибр, та же винтовка.

— Один человек, — сказал я Петрову.

— Тот, которого вы нашли ночью?

— Он, — сказал я.

Петров смотрел на ель.

— Он здесь стоял. Отсюда убивал.

— Отсюда.

— И теперь его нет.

— Теперь его нет.

Петров молчал. Я не торопил — пусть думает, пусть перерабатывает. Восемнадцать лет. Он ещё не привык к тому, что люди просто заканчиваются. Это важно — не привыкать до конца, но уметь продолжать работу.

— Ларин, — сказал он наконец.

— Да.

— Страшно было ночью?

— Было, — сказал я.

— Как вы с этим?

— Помнишь, что я говорил про страх? — спросил я.

— Помню. Страх — это не враг. Это информация.

— Именно, — сказал я. — Страх говорит: будь осторожен. Я был осторожен.

— И страх прошёл?

— Страх не прошёл, — сказал я. — Я работал поверх него.

Петров думал.

— Я так не умею ещё.

— Умеешь лучше, чем думаешь, — сказал я. — Вспомни ночь у переправы. Ты стрелял по плоту правильно, пока рядом всё гремело.

— Там просто некогда было бояться.

— Это и есть работа поверх страха, — сказал я. — Некогда — значит, делаешь дело. Страх никуда не делся, просто дело важнее.

Он смотрел на ель, думал.

— Понял, — сказал он.

— Пойдём на хутор, — сказал я.

Восточная позиция — на хуторе — подтвердила то, что я и думал.

Вторая комната, окно смотрит на наш штаб. Следы лёжки: примятая солома, бумага от пайка, ещё одна гильза. Работал здесь недавно — солома не успела подняться обратно.

Я осмотрел окно. Отсюда был виден угол блиндажа Рудакова — тот самый, у которого убили Колесникова.

— Отсюда, — сказал я.

Петров стоял у окна, смотрел в сторону лагеря.

— Далеко, — сказал он.

— Метров четыреста, — сказал я. — Для хорошего снайпера — рабочая дистанция.

— Он был хороший?

— Профессионал, — сказал я. — Три выстрела, три попадания, три разных позиции. Это не случайность.

— И вы его нашли.

— Нашёл.

— Как?

Я думал секунду — как объяснить это правильно.

— Я думал как он, — сказал я. — Если бы я был снайпером, выбирал эти позиции — откуда бы работал, когда, на кого. И потом искал то, что выдаёт: блик оптики, запах, примятую траву.

— Думать как противник, — сказал Петров медленно.

— Именно.

— Это трудно?

— Поначалу, — сказал я. — Потом — привыкаешь.

— Вы всегда так делаете?

— Всегда, — сказал я.

Петров смотрел в окно.

— А немцы думают как мы?

— Лучшие из них — да, — сказал я. — Поэтому лучшие из них опасны.

— А мы думаем как они лучше, чем они думают как мы?

Я посмотрел на него. Восемнадцать лет, а вопрос взрослый.

— Иногда, — сказал я. — Когда хотим.

Вернулись в лагерь к вечеру.

Зуев ждал у блиндажа.

— Нашли? — спросил он.

— Нашли, — сказал я. — Один работал, три позиции.

— Живой?

— Нет.

Зуев кивнул. Потом посмотрел на Mauser у меня на плече.

— Это его?

— Его.

— Хорошая вещь.

— Хорошая.

Он помолчал.

— Ларин. Я написал ещё один рапорт. Про снайпера.

— Зуев.

— Да.

— Вы часто пишете рапорты.

— Это моя работа, — сказал он без извинений.

— Что написали?

— Что ефрейтор Ларин в одиночку обнаружил и нейтрализовал немецкого снайпера, три дня мешавшего боеспособности батальона. Методом тактического анализа позиций и ночного выдвижения.

— Точно.

— Стараюсь, — сказал он.

— Куда отправили?

— В штаб армии. Через того же Громова.

Я смотрел на него.

— Зуев, — сказал я.

— Да.

— Вы намеренно создаёте бумажный след.

Он думал секунду.

— Да, — сказал он. — Намеренно.

— Зачем?

— Потому что то, что не записано — не существует, — сказал он. — Я видел Капустина, видел Сереброва, видел Рудакова. Они думают так же. — Он смотрел на меня прямо. — Когда-нибудь эти бумаги дойдут до того, кто умеет их читать. И тогда — вас увидят правильно.

— Вы уверены, что это нужно?

— Уверен, — сказал он. — Потому что война кончится. И после войны нужны будут правильные люди на правильных местах. А для этого — их нужно знать заранее.

Я смотрел на него.

— Это долгосрочное мышление для политрука, — сказал я.

— Я не только политрук, — сказал он.

— Кто ещё?

Он думал секунду.

— Человек, которому важно, что будет после, — сказал он.

Я кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Пишите.

Ночью я не спал долго.

Лежал и думал про снайпера. Не про то, что сделал, — про него самого. Документы, которые взял: Курт Байер, двадцать семь лет, из Гамбурга. Профессиональный охотник до войны — было написано в солдатской книжке, раздел «гражданская профессия». Охотник.

Как Огурцов говорил про деда.

Охотник, который умел ждать и бить точно. Которого забрала война и сделала из него машину для точных выстрелов. Три выстрела, три жизни.

Теперь его жизнь.

Я думал об этом без вины — вина была бы неуместна — но и без равнодушия. Просто: так бывает. Война берёт охотников и делает из них снайперов. Берёт спецназовцев и делает из них советских ефрейторов.