Тридцать две мины.

Я смотрел на них и думал: это меняет игру. Совсем.

Капустин пришёл к мосту сам — нестандартно, обычно он оставался в лагере.

Увидел мины.

— Что это?

— Противотанковые, — сказал я. — Немецкие. Tellermine.

— Ты умеешь с ними работать?

Я подумал секунду.

— Умею.

— Откуда?

— Читал, — сказал я.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже не пытался расшифровывать.

— Хорошо, — сказал он.

Мины мы унесли в лагерь. Пленного взяли — Зуев попросил дать ему поговорить. Я не возражал.

Пленный — обер-ефрейтор Пауль Штайнер, двадцать восемь лет, из Гамбурга — разговаривал охотно. Может, от страха, может, такой характер. Зуев говорил с ним через меня — я переводил, записывал.

Штайнер сказал: их дивизия получила приказ о зачистке леса — Налибокской пущи. Срок начала — через две недели. Придут с тремя батальонами, с артиллерией. Будут прочёсывать квадратами.

Я перевёл Капустину.

Он слушал, не менял лица.

— Две недели, — сказал он.

— Да.

— Этого хватит?

— Чтобы уйти — да, — сказал я. — Чтобы поставить мины на дорогах перед уходом — тоже.

— Куда уйдём?

— На север. Там леса до самой Литвы — не пуща, но большие, густые, населённых пунктов мало. Немцы туда раньше не дойдут.

— Ты там бывал?

— Нет. Но карта говорит.

Он думал.

— Ладно, — сказал он. — Две недели готовимся. Потом уходим.

Мины я начал ставить на следующий день.

Не все — восемь штук, на двух дорогах. Выбирал места тщательно: там, где дорога поворачивает и водитель смотрит на поворот, а не под колёса. Там, где обочина мягкая — машина идёт по центру. Там, где после взрыва колонна будет заперта — впереди дерево, сзади кювет.

Огурцов помогал — держал мины, пока я готовил лунки. Работали молча.

Петров Коля стоял в охранении — смотрел на дорогу метров за двести, условный сигнал если что.

Первая мина — двадцать минут работы. Вторая — быстрее, пятнадцать. К восьмой я работал за восемь минут каждую.

Мышечная память — интересная вещь. В этом теле не было памяти о минах. Но голова знала точно, что делать, и руки следовали за головой.

К полудню поставил восемь. Отошли в лес, ждали.

Первая сработала через три часа.

Звук взрыва — тяжёлый, плотный, не похожий на артиллерию. Потом — тишина. Потом далёкий шум — машины остановились, крики, команды.

Огурцов сидел рядом, слушал.

— Точно по машине? — спросил он.

— Судя по звуку — да, — сказал я.

— Много там?

— Зависит от того, что за машина. Если грузовик с людьми — много.

Он молчал. Я тоже. Мы оба смотрели в сторону дороги, откуда доносился шум, — и думали каждый о своём, и оба знали, что думаем примерно об одном, и оба предпочитали об этом не говорить. Иногда молчание точнее слов.

— Тебя это беспокоит? — спросил я наконец.

— Нет, — сказал он. — Просто думаю.

— О чём?

— О том, что раньше война была — кто-то стреляет, ты стреляешь. Видишь. А мины — ты закопал и ушёл, а они там сами. Как-то по-другому.

Я посмотрел на него. Он думал об этом правильно — это был честный вопрос о природе дистанционного убийства, который задавали себе все солдаты, которые переходили от стрелкового оружия к безличному.

— По-другому, — согласился я. — Но результат тот же.

— Результат тот же, — повторил он. — Да.

Он замолчал и больше не возвращался к этому.

Зуев нашёл меня вечером.

Я сидел и писал в тетради — не схему, просто записи. Что сделано, что планируется, какие ресурсы. Привычка из той жизни — записывать, структурировать, не держать всё в голове.

— Штайнер просит отпустить, — сказал Зуев.

— Я знаю. Рана у него затянулась?

— Почти.

— Подождём ещё день, — сказал я. — Потом отпустим.

Зуев сел рядом.

— Он рассказал мне ещё кое-что, — сказал он.

— Что?

— Про деревни. — Зуев помолчал. — Они жгут деревни. Если находят следы помощи партизанам — жгут вместе с людьми.

Я знал это. Знал из истории, из документов, из цифр. Знал, что это будет — здесь, в Белоруссии, масштабнее, чем где-либо.

— Знаю, — сказал я тихо.

— Вы знаете?

— Логика карательных операций, — сказал я осторожно. — Это их метод. Устрашение населения.

Зуев смотрел на меня.

— Вы говорите об этом как о теории.

— Я говорю об этом как о факте, который нужно учитывать, — сказал я.

— Как учитывать?

— Деревни, которые нам помогают, — минимальный контакт. Брать только то, что дают сами. Не задерживаться. Не оставлять следов.

— Это значит — оставить их без защиты.

— Это значит — не подвергать их риску, — поправил я. — Мы не можем защитить каждую деревню. Нас сорок восемь человек.

— Нас могло бы быть больше, — сказал Зуев.

Я посмотрел на него.

— Местные, — сказал он. — Мужчины. В деревнях есть мужчины, которых не призвали. Они могут воевать.

Это была правильная мысль. Я думал о ней сам — и отложил, потому что сначала нужно было стабилизировать то, что есть.

— Возможно, — сказал я. — Когда встанем на новом месте.

— Не здесь?

— Здесь у нас две недели, — напомнил я. — После — уходим. На новом месте — можно думать о расширении.

Зуев думал.

— Хорошо, — сказал он. — Но я хочу говорить с местными. Это моя работа — люди, агитация, организация.

— Говорите, — сказал я. — Только аккуратно.

— Я умею аккуратно.

— Знаю, — сказал я. И это было правдой: Зуев при всей своей идейности был аккуратен. Он не рубил сплеча, не давил. Он убеждал — терпеливо, методично, с конкретными аргументами.

Хороший инструмент, если в правильных руках.

Он встал.

— Ларин.

— Да.

— Штайнер сказал ещё одну вещь. Про вас.

Я смотрел на него.

— Он сказал, что вы говорите по-немецки без акцента.

— Без акцента?

— Почти, — поправил Зуев. — Он сказал — «как образованный немец». Не как иностранец.

Молчание.

— Ваш Герман Карлович был, видимо, очень хорошим учителем, — сказал Зуев ровно.

— Был, — сказал я.

— Он научил вас говорить без акцента. Читать тактические наставления. Строить гати. Снимать часовых. Ставить мины.

— Разные учителя, — сказал я. — Герман Карлович — только язык.

— Понятно, — сказал Зуев. И ушёл.

Я сидел и смотрел ему вслед.

Зуев складывал картинку. Методично, без спешки — как человек, который умеет думать и не торопится с выводами. Рано или поздно картинка сложится — или не сложится, потому что правильного ответа у него нет в списке возможных.

Не сложится.

Я вернулся к тетради.

Штайнера отпустили на следующий день.

Я говорил с ним перед уходом — коротко.

— Вы пойдёте на запад, — сказал я по-немецки. — Не в сторону дорог — через лес, на запад. Встретите своих — скажете, что вас взяли в плен, держали в яме, вы бежали. Где держали — не знаете, ориентировались плохо.

— Почему я должен это говорить? — спросил он.

— Потому что альтернатива — оставить вас здесь, — сказал я. — А здесь через две недели будет зачистка. Вы хотите здесь остаться?

Он думал секунду.

— Нет.

— Тогда идите на запад и говорите то, что я сказал.

Он смотрел на меня.

— Вы говорите по-немецки как немец, — сказал он.

— Хороший учитель был, — сказал я.

Он ещё секунду смотрел. Потом кивнул и пошёл в лес.

Я смотрел ему вслед.

Меллера — первого пленного, с фотографией дочки — отпустили ещё раньше, Капустин решил. Тот ушёл тихо, не оглядываясь. Штайнер оглянулся один раз — у края леса. Постоял секунду, как будто хотел что-то сказать — или просто запомнить. Потом исчез между деревьев.

Огурцов встал рядом.

— Думаешь, не предаст?

— Не знаю, — сказал я. — Но если расскажет — скажет только то, что видел здесь. А здесь мы скоро не будем.

— Мудрёно.

— Просто, — сказал я. — Мы уходим. Он расскажет то, что уже неважно.