Разговоры затянулись. Одни советники спрашивали о дозировке, другие — о стоимости производства. Поднимался вопрос логистики, кто-то даже поинтересовался, можно ли будет использовать лекарство в армии.

Я всё это время стояла чуть позади, наблюдая за клетками. Моё дело было простое — отвечать на уточняющие вопросы и фиксировать поведение животных. Внутри меня распирала гордость: наш опыт удался. Мы доказали, что произведенный нами препарат эффективен.

Наконец председатель подвел итог:

— Господа, работа господина Эльмара и баронессы Файнштейн достойна восхищения. Вы поистине сделали прорыв в медицине. Осталось уладить вопрос с финансированием и надеюсь, в скором времени получить от вас лекарство, способное побороть смертоносные инфекции.

Последовала череда поздравлений. К нам подходили, жали Эльмару руку. Даже Антуан и Жан удостоились похвалы.

Я терпеливо ждала, когда закончится вся эта суета. Нестерпимо хотелось пить и гудели виски от духоты. Накатывает тошнота и я с ужасом стиснула зубы. Еще не хватало опозориться перед советом.

Отвернувшись, судорожно достаю флягу и делаю глоток воды.

— Все в порядке? — спрашивает Антуан.

— Помоги мне выйти на улицу, — шепчу я ему.

Краем глаза наблюдаю, как к леткам подходят Констанс и Аделина. Она тут же начинает сюсюкать и подкармливать «бедных» зверюшек палочками моркови.

Констанс поворачивает голову, пытается поймать мой взгляд. Но я резко отворачиваю голову.

Обещала себе, что не буду на него смотреть.

Антуан подхватывает меня под руку и медленно выводит из зала. В голове лишь одна мысль — я сейчас выйду на воздух и мне станет лучше. Хочется бежать, но Антуан обращается со мной, словно с хрустальной вазой.

И все же у дверей меня настигает дурнота и слабость. В ушах зазвенело, комната поплыла. Я судорожно схватилась за рукав Антуана, пытаясь устоять, но ноги подкосились. Я не упала только потому, что чьи-то сильные руки вдруг подхватили меня с другой стороны.

— Что с ней? — прозвучал резкий, знакомый голос прямо над ухом.

— Не знаю, ей стало плохо… — растерянно бормотал Антуан.

— Позовите лекаря! Немедленно! — Констанс уже нёс меня на руках, не обращая внимания на перешёптывания вокруг.

Он меня внес в небольшую боковую комнату и уложил на кушетку.

— Марика. Посмотри на меня…

— Все…хорошо, — произнесла, еле ворочая языком, — просто душно. Открой окно. И воды… с лимоном.

Констанс тут же отдал распоряжения насчет воды. Распахнул окно. Глоток кисловатой жидкости и струя свежего воздуха немного привели меня в чувство.

Вскоре появился пожилой придворный лекарь с бородкой клинышком. Он прослушал пульс, посмотрел зрачки. Задал уточняющие вопросы.

— Со мной все в порядке, — прошептала я, — Не стоит тратить на меня ваше время.

Лекарь понимающе кивнул.

— Ничего страшного, — проговорил он, отходя от меня. — Волнение, духота… В ее положении это естественно.

В комнате повисла мёртвая тишина. Констанс, стоявший у окна, резко обернулся.

— Что вы хотите сказать?

Я избегаю смотреть ему в глаза. И отчего-то чувствую себя виноватой.

Лекарь, словно о чём-то обыденном, коротко бросил:

— Мадемуазель ожидает ребёнка. На этом сроке подобные приступы дурноты дело обычное. Покой, лёгкая пища и побольше воздуха.

Констанс слушает с непроницаемым видом. Благодарит лекаря и просит оставить нас вдвоем.

— Почему ты не сказала мне?

— Что бы это изменило? — решаюсь я поднять взгляд.

— Всё, — он делает шаг ближе. — Я бы не отпустил тебя. Не дал бы время на раздумья. Я бы… чёрт возьми! — он резко обрывает себя и вдруг бросает: — У тебя что-то с Эльмаром?

Я моргаю, удивлённая, и почти неосознанно улыбаюсь. Уголки губ сами взметаются вверх.

Мой принц ревнует? Это так неожиданно, так забавно… и до боли мило.

— С Эльмаром у меня только деловые отношения, — мягко отвечаю я. — Хотя не исключаю, что нравлюсь ему как женщина. Он предложил мне помощь. Прикрыл, скажем так… мой позор.

— Ты настолько не веришь мне? — Констанс шаг за шагом сокращает расстояние, буравя меня взглядом своих бирюзовых глаз. — Никто бы и косо не посмел посмотреть в твою сторону. Никто.

— А если бы посмел? — не удерживаюсь я.

Он резко хватает меня за плечи, наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание.

— Тогда я бы уничтожил его, — шепчет он хрипло.

Я замираю. В груди что-то сладко щемит, и я не могу отвести взгляда. Его пальцы бережно скользят к моей щеке, словно опасается сломать.

— Марика, — он произносит моё имя почти молитвой. — Я сойду с ума, если ты снова отвернёшься.

И прежде чем я успеваю ответить, его губы накрывают мои. Его поцелуй горячий и требовательный. В нём нет ни грамма сдержанности, только отчаянная нежность и ревность, перемешанная с любовью. Я теряю себя, отвечая ему, и всё вокруг исчезает.

Щёлкнула дверь. Мы вздрагиваем одновременно. В проеме показалась Аделина, ошарашенно замерев на пороге.

— Простите… — она едва слышно выдыхает, и по её идеальному лицу мгновенно пробегает целая гамма чувств: шок, неловкость, унижение, а затем — ледяная, все сметающая на своём пути ярость, тщательно скрытая под маской светской учтивости.

— Мне сказали, мадемуазель Файнштейн стало дурно. Я хотела предложить свои нюхательные соли… Но вижу, помощь уже не требуется.

Я вспыхиваю от макушки до кончиков пальцев, а Констанс медленно выпускает меня из объятий, но не спешит отступать.

— Твоя забота тронула, Аделина, — его голос звучит ровно и холодно, без намёка на смущение. — Но мадемуазель Файнштейн уже осмотрел лекарь. Помощь больше не требуется.

Аделина замирает на месте. Слабая улыбочка застывает на её губах. Она на мгновение переводит взгляд на Косту, и я вижу, как в её глазах вспыхивает настоящая, ничем не прикрытая боль. Но лишь на мгновение.

— Разумеется. Я не смею мешать… вашим делам. Выздоравливайте, мадемуазель. Надеюсь, ваше… недомогание… больше не повторится.

Она произносит это с такой ядовитой сладостью, растягивая слова, что по моей спине пробегает холодок.

Она разворачивается и выходит, закрыв за собой дверь без единого звука.

Я медленно отодвигаюсь на край кушетки, чувствуя, как все внутри дрожит.

Как все не вовремя. Или наоборот… так и должно быть. Разве сейчас разберешь, что лучше.

— Она всё поняла. Что теперь будет? — спросила, взглянув на Косту.

— Теперь это не имеет значения, — говорит он твёрдо. — Ничего из прежнего не имеет значения. Ты ждёшь моего ребёнка. И я больше не намерен тянуть. Я порву помолвку. Сегодня же. Я отвезу тебя в безопасное место, куда никто не доберется.

— Но твой отец… совет… мирный договор… — пытаюсь я перечислить все невозможности этого плана.

Констанс берёт мои руки в свои.

— Сейчас существуешь только ты. И наш ребёнок. Всё остальное я беру на себя.

Впервые за долгие недели я позволяю себе хоть на секунду поверить, что это возможно.

Констанс провожает меня до экипажа. Все клетки с нашими подопечными крысенышами уже погружены в повозку. Эльмар, Антуан и Жан ждут моего возвращения. Я ловлю на себе их обеспокоенные взгляды.

— Ни о чём не беспокойся, — тихо, так, чтобы слышала только я, говорит Коста. — Дай мне несколько дней. Всё улажу.

Его пальцы незаметно сжимают мою ладонь.

— Профессор Эльмар, — официально произносит Констанс. — Мадемуазель Файнштейн нездоровится. Проследите, чтобы её доставили домой и обеспечили полный покой. О результатах заседания совета я проинформирую вас лично позже.

Эльмар молча кивает, понимая, что вопросы сейчас неуместны.

Я отдаю последние распоряжения Антуану о крысах, стараясь говорить ровно и чётко, хотя сердце колотится где-то в горле. Потом поворачиваюсь к экипажу. Констанс уже ждёт, чтобы помочь мне подняться. Его рука под локтем твёрдая и надёжная.