— Он не знает, — поджала я губы.

Эльмар коротко кивнул, словно ждал такого ответа.

— В таком случае выходите за меня замуж.

Я сказала, что подумаю. Сначала нужно подготовиться к заседанию королевского совета. Продемонстрировать все наши наработки и результаты. Выбить деньги для дальнейших исследований.

По-хорошему, нужно расширяться. Из подвала мы уже выросли: на столах не хватает места, колбы громоздятся в два ряда, а для содержания животных нужно отдельное помещение. И трое приходящих студентов на подмогу не заменят полноценный персонал.

А со всем остальным можно и подождать. Срок у меня маленький. Внимание на мое интересное положение еще долго никто не обратит. Свадьбу точно делать не стоит. Скромно расписаться и работать дальше.

Я прикрыла лицо ладонями.

Боже, что я творю! Как могу спокойно рассуждать о жизни с Эльмаром, когда совсем не люблю его. Я почти согласилась на его предложение, лишь чтобы обезопасить свое будущее и ребенка.

Иногда по вечерам, когда мы с Эльмаром пили чай после фиксации дневных опытов, он рассказывал о своем доме. О престарелой матери, которой требуется забота. О сестре с пятью детьми и когда они навещают его, то в доме творится бедлам. И что мечтает об уютной домашней жене, которая бы встречала его горячим ужином по вечерам.

Я слушала молча, сжимая ладони на коленях. Все имеет свою цену. И мое устроенное будущее тоже. Да и с младенцем на руках в лаборатории пропадать не будешь. Поэтому нужно успеть довести до ума то, что сейчас имеем.

Мы продолжали трудиться как проклятые. Часами стояли у котлов, выращивая культуры, отрабатывали до автоматизма многоступенчатую очистку, фиксировали малейшие изменения в состоянии подопытных животных.

Мы отобрали десять самых крепких и здоровых крыс. Содержали их в отдельных, идеально чистых клетках, на специальном рационе, чтобы исключить сторонние болезни. Антуан взял на себя роль «сиделки» — кормил, убирал, следил за их состоянием.

За день до совета мы культивировали штамм стрептококка. Эльмар лично рассчитывал летальную дозу для каждого животного с ювелирной точностью — достаточно, чтобы убить, но не мгновенно, а за 24-36 часов, дав время препарату подействовать.

— Малейшая ошибка и мы либо не докажем эффективность, либо устроим бойню, — сухо бросил он.

Кажется, что все уже досконально выверено, и малейшая неточность не могла сгубить наш труд. Мы даже вели два журнала: один — для себя, с черновиками, и пометками, второй — с безупречными таблицами и графиками для совета. Эльмар лично следил, чтобы в отчёт не закралась ни одна описка.

Эльмар, знавший нравы совета, заставлял меня репетировать речь до изнеможения.

— Если будут задавать вопросы — говори уверенно! Только факты! — требовал он. — Смотри им в глаза, особенно лейб-медику короля. Он главный скептик.

Мы оттачивали каждую фразу, каждый жест. Как подать клетку, как сделать укол так, чтобы это выглядело профессионально, а не как шарлатанство.

К моменту заседания мы были измотаны, но готовы. Мы знали наш препарат, наших крыс и нашу речь как свои пять пальцев.

Настал день икс.

Утро в день заседания началось с идеальной стерилизации. Каждая пробирка, каждый шприц был обработан так, будто от этого зависела жизнь короля, а не нескольких лабораторных крыс. Мы упаковали наш драгоценный экстракт в термостатированный ящик, проложенный льдом и ватой.

Я надела свое самое приличное платье, которое мы с Жаклин выгладили накануне. Эльмар принарядился в парадный сюртук.

Антуан в белоснежной рубашке и второй студент, Жан, уже ждали у дверей с тележкой, накрытой плотной тканью. Под ней тихо возились и пищали наши главные аргументы.

Дорога до дворца промелькнула в нервном молчании. Мы проехали через ворота, мимо гвардейцев в синих мундирах, и вошли в здание.

Нас проводили в комнату с высокими потолками и огромными окнами. На подготовленные столы посередине помещения мы поставили клетки с крысами, накрытые полотном. Эльмар взял в руки папку с расчетами и графиками. Я заметила, как шевелились его губы, когда он мысленно репетировал речь.

Зал начал наполняться. Важные господа в дорогих камзолах рассаживались за длинным столом, с любопытством и скепсисом поглядывая на нашу странную группу. Воздух гудел от сдержанных разговоров. Председатель совета, важный седовласый мужчина, поднял руку, призывая к тишине.

— Можете начинать, профессор Эльмар.

Эльмар сделал глубокий вдох, и шагнул вперёд, чтобы начать свою заготовленную речь.

В этот момент дверь в конце зала с тихим скрипом открылась.

— Прошу прощения за опоздание, — раздался хорошо знакомый мне голос, заставивший похолодеть кончики пальцев. — Пожалуйста, продолжайте.

Я подняла глаза и застыла.

В зал вошел Констанс в своем неизменном темном костюме.  И на полшага позади, легким движением положив руку ему на локоть, шла она.

Ослепительно красивая. С идеально уложенными золотистыми волосами. В платье из голубого шёлка, подчёркивавшем её хрупкие плечи и тонкую талию. Его невеста. Принцесса Аделина.

Я все делала на автомате. Театральным жестом сорвала с клеток полотно, демонстрируя крыс. Животные лежали неподвижно, с характерным затрудненным дыханием и взъерошенной тусклой шерстью. Так что не оставалось сомнения в тяжелом протекании болезни. Несколько членов совета встали со своих мест и подошли ближе, рассматривая животных.

Эльмар начал свою речь, раскладывая на столе листы с графиками и расчётами. В нужный момент я легким движением набрала в шприц наш прозрачный раствор и сделала инъекции животным. Мысленно, изо всех сил, пожелала им выжить.

После демонстрации посыпались вопросы, от которых Эльмар старательно отбивался. Некоторые предназначались мне.

— Мадемуазель Файнштейн, — просипел один из советников, старый, с лицом, сморщенным, как печёное яблоко. — Считаете ли вы, что женщине вообще место в лекарском деле? Не разумнее ли в ваши годы подумать о том, чтобы стать примерной женой и матерью?

Я выдержала паузу, собираясь с мыслями.

— Я считаю, милорд, что каждый человек, будь то мужчина или женщина, должен иметь право реализовать данный Богом талант, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Особенно если его дело приносит пользу другим и удовольствие ему самому. И я не вижу причин, почему мать семейства не может стать прекрасным доктором. Забота о жизни и здоровье — это и есть высшее проявление материнства, не так ли?

Говорила и чувствовала на себе взгляд бирюзовых глаз. Он прожигал меня, заставляя кровь стучать в висках. И безумно хотелось повернуть голову и посмотреть в ответ.

Но вместо этого я упорно смотрела на советника, стараясь не сбиться с мысли, держа спину идеально прямой. Каждое слово давалось с невероятным усилием.

Но как же безумно тяжело находиться рядом. Знать, что он в нескольких шагах от меня. Знать, что он не один…

— Хорошо, что наше общество ещё далеко от этих вольностей, — фыркнул другой вельможа. — Всё же место женщины у домашнего очага.

Я стиснула зубы. Имело ли место спорить об этом? Здесь и сейчас, когда от нашей демонстрации зависит будущее проекта?

— И все же вы не правы, — вдруг раздался голос Констанса, все головы повернулись к нему, — Я полностью поддерживаю мнение баронессы Файнштейн. Талант не имеет пола. Женщины достойны стоять плечом к плечу с мужчинами в науке и искусстве.

Я повернула голову в его сторону. Сейчас было можно. Хоть на миг взглянуть. Утонуть в бирюзовом взгляде. И кажется, что ничего не изменилось, между нами. Никакая разлука не сособна отобрать чувство, что прочно проросло в сердце.

— Я хотела бы согласится с мнением Констанса, — послышался тягучий, с легким акцентом голос принцесс Аделины, — женщина имеет право сама выбирать, как ей жить. И бороться за свое счастье.