— Представляешь, мы увидим принцессу! Говорят, она вся усыпана драгоценностями! Да мы места себе не найдем, если сейчас же не помчимся!

Мои ноги несли меня за ним по коридорам, но разум был парализован. Эта новость обрушилась на меня лавиной, полностью сметая все мои чувства с пути. Оставляя за собой пустоту.

Мы добежали до дворцовой площади. Вокруг было столпотворение и только отряд гвардейцев не давал толпе ринуться вперед.

Послышались крики:

— Едут! Едут!

Я стиснула зубы. Вдруг поняла, что должна увидеть это собственными глазами, поэтому начала активно работать локтями, проталкиваясь вперед. Не обращая внимания на ругань и брань, несущуюся в мою спину.

Остановилась лишь когда заняла место в первом ряду.

— Так и знал, что тебе будет это интересно, — довольно ухмыльнулся Антуан за моей спиной.

Если бы он знал…

Впереди послышалось цоканье копыт. Толпа подалась вперед, встречая церемонию радостным улюлюканьем.

А у меня внутри все замерло.

Вот появились впереди гвардейцы в синих мундирах с золотыми шевронами на плечах.

А следом… следом на прекрасном вороном коне ехал его высочество Констанс Ардэнский.

Мой Коста.

Рядом с ним, чуть отстав на белоснежной лошади возвышалась всадница. Золотистые волосы рассыпались по плечам. Платье из серебристой парчи мерцало, а на плечи была накинута меховая пелерина.

Она смущенно улыбалась, не сводя с Констанса глаз. А он… он смотрел прямо перед собой. Его поза была идеально прямой. Лицо холодным и непроницаемым.

Констанс медленно повернул голову, его взгляд скользнул по ликующей толпе. И на долю секунды его глаза встретились с моими.

В этот миг у меня ушла земля из-под ног. И только плотное кольцо людей вокруг меня не дало мне упасть.

Процессия быстро удалялась и мне оставалось лишь сверлить их спины невидящим взглядом. Я даже не была уверена, что Констанс заметил меня. Но я видела все.

— Ну? Красивая пара, да? — Антуан тронул меня за локоть, вырывая из оцепенения.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжалось так, что, казалось, вот-вот задохнусь.

— Пойдем, покажут их на балконе! — он снова потянул меня за собой, но я вырвала руку.

— Нет. Я должна вернуться. В лабораторию. Мне нужно продолжить опыты…

Я развернулась и бросилась прочь, расталкивая ту же самую толпу, что несколько минут назад с таким трудом пробивала. Мне нужно было бежать. Куда угодно. Лишь бы не видеть, как он целует ей руку. Лишь бы не слышать официальных объявлений.

Я бежала, не разбирая дороги, и первые предательские слезы, наконец, прожгли кожу щек, смешиваясь с уличной пылью.

Я не помнила, как добралась обратно. На мое счастье, Эльмара в лаборатории не было. Не хотелось попадаться ему на глаза с распухшим от слез лицом. Не хотелось оправдываться. А еще больше врать.

Я умылась ледяной водой из рукомойника, смывая следы неуместной слабости. После этого уселась на стул и задумалась.

Констанс никогда не обещал, что женится на мне. Наоборот, обосновал невозможность этого. Но я никогда не задумывалась, что у него будет другая женщина. Жена. Я вообще редко задумывалась над нашим будущим. Жила моментом. Встречами украдкой между школой и лабораторией. Казалось, что этого достаточно для счастья.

Но нет. Как оказалось, для счастья нужно гораздо больше.

Я успокоилась, принимая ситуацию. Слезы высохли сами собой, оставив после себя лишь странное, леденящее хладнокровие. Та пустота, что образовалась внутри, была идеально стерильной. Как скальпель перед операцией. Осталось лишь рассечь ненужные эмоции и заняться тем, что действительно важно.

Мои движения были механическими. Я подошла к столу, где стояли те самые пробирки с мутным, бесполезным осадком.

Нужно пробовать. Еще и еще. Не уйду отсюда пока не получится.

Я замерла над установкой для дистилляции, всматриваясь в мутную жидкость. В отражении в стекле колбы я увидела свое лицо — бледное, с подчеркнутыми скулами и слишком большими глазами.

И в этой странной, неестественной ясности сознания меня осенило. Не озарение, а холодный, безэмоциональный расчет. Как будто боль выжгла все лишнее, оставив только голые факты.

Я почти не думала. Руки сами потянулись к реактивам, сами отмеряли нужное количество дистиллированной воды, сами добавили несколько капель слабого раствора, чтобы изменить кислотность.

Я поставила колбу на медленный огонь водяной бани. И замерла.

Минута. Две. Десять.

Пар поднимался над водой, оседая мельчайшей росой на холодном стекле. А внутри колбы происходило чудо. Мутная взвесь медленно, почти нехотя, начала оседать. Но не комковатым, бесполезным осадком, как раньше. А тончайшей, почти невидимой пленкой. А жидкость над ней... светлела. Прояснялась. Из грязно-желтой она становилась соломенно-золотистой, почти прозрачной.

Я не дышала. Не смела верить.

Я выключила горелку дрожащими пальцами. Дала раствору остыть. Потом, соблюдая абсолютную стерильность, перенесла несколько капель на чашку с культурой стафилококка, которую мы готовили с утра.

И поставила в термостат.

Часы пробили полночь. Я не шевелилась, уставившись на матовую дверцу шкафа. Внутри была либо победа, либо очередное поражение. Но теперь это не имело значения. Сам этот процесс был единственным, что удерживал меня от того, чтобы разлететься на осколки.

Ровно через шесть часов, когда за окном посветлело, я открыла дверцу.

И остолбенела.

Вокруг капли нашего очищенного экстракта зона была абсолютно чистая, прозрачная, как слеза. Бактерии не просто не росли — они были уничтожены полностью.

У меня получилось!

На фоне краха всей своей личной жизни, стоя на обломках собственного сердца, я совершила прорыв.

Из горла вырвался звук, среднее между смехом и рыданием.  В этот момент дверь скрипнула.

— Мадемуазель Файнштейн? Вы уже здесь? Что это вы... — Эльмар замер на пороге, его цепкий взгляд мгновенно оценил ситуацию. Он резко шагнул вперед.

— Покажите. Что там у вас?

Молча я протянула ему чашку. Он поднес ее к свету, и его глаза загорелись холодным, профессиональным восторгом. Он повертел ее в руках, потом взглянул на меня.

— Как? — спросил он одним-единственным словом, в котором было все: недоумение, восхищение и легкая зависть.

— Методом проб и ошибок, профессор, — мой голос прозвучал хрипло. — И необходимости отвлечься.

Он что-то пробормотал себе под нос, уже лихорадочно листая лабораторный журнал и изучая мои записи. Весь день прошел в сумасшедшем ритме. Мы проверяли и перепроверяли результат на разных культурах. Эльмар, обычно скупой на похвалы, то и дело бормотал: «Потрясающе... Ничего себе активность...».

К вечеру, когда силы были на исходе, а мы наконец-то присели перевести дух, в лабораторию постучали. На пороге стоял мальчишка-рассыльный с безупречно белым букетом лилий.

— Для мадемуазель Файнштейн, — пробормотал он, краснея.

Эльмар поднял бровь, но промолчал.

Я взяла цветы. Тяжелые, восковые. Без слов я развернулась, дошла до старого медного ведра, служившего нам урной, и бросила их туда. Белые головки с хрустом примялись о смятые черновики и обрезки фильтровальной бумаги.

У меня не было сил на встречу. Не было сил на оправдания и горькие ласки. Я просто не могла смотреть Констансу в глаза и делать вид, что ничего не происходит. И что ничего между нами не изменилось.

Эльмар что-то понял. Или просто сделал вид. Он лишь дернул плечом и вернулся к изучению результатов, дав мне возможность сохранить остатки достоинства.

Я осталась ночевать в лаборатории. Побоялась выйти, вдруг Коста все еще ждет меня под фонарем. Понимала, что это глупо и малодушно. Слишком поздно, чтобы он все еще ждал. Но все равно, не смогла заставить себя выйти.