На следующее утро я была в состоянии сделать несколько кругов по небольшой комнатке и умыться над тазиком, не испытывая головокружения при наклоне головы.

Попросила фру Ханну дать мне какое-нибудь платье. Хватит, залежалась, пора и в свет выходить. Хотя бы доползти до улицы и подышать свежим воздухом, присев на лавочку.

Фру Ханна приподняла крышку небольшого сундука. Достала совсем простое шерстяное платье с глухим воротом и длинными рукавами.

— Все твое добро здесь, Марика. Я все аккуратно уложила, чтобы…

Фру Ханна замялась. Все понятно, все уложила в одно место, чтобы потом послать родителям, после моей смерти.

Прежде чем надеть платье, Ханна подала мне теплые чулки, которые подвязывались лентой под коленом. Следом, на нижнюю сорочку, Ханна помогла мне надеть платье, которое на спине застегивалось на несколько крупных пуговиц.

— Плащ у тебя хороший, с мехом, — Ханна встряхнула длинный темный отрез ткани, который оказался накидкой без рукавов. Небольшая меховая опушка шла вдоль ворота. Под опушкой нашлась серебряная застежка, что скрепляла между собой полы накидки.

— Надень платок на голову, ветер ледяной, — строго произнесла Ханна и заботливо накрыла меня шалью. На ноги нашлись ботиночки на небольшом каблучке. Мягкие, сшитые точно по ножке.

«Таких в моем мире точно в простом магазине не купишь» — подумала я, разглядывая обувь. Это всегда было мое больное место. У меня раньше была широкая ступня с высоким подъемом и не каждая обувь подходила, а иную и вовсе надо было долго разнашивать, чтобы сидела по ноге.

Фру Ханна вывела меня на улицу. Я огляделась. Сам госпиталь был в отдельном доме из бруса, а персонал жил в небольшой пристройке. Несколько голых деревьев дополняли унылый пейзаж, а за ними виднелась дорога, что шла через поле с пожухлой травой.

На улице и правда было холодно. Ледяной ветер обжег щеки, и я плотнее закуталась в шаль. Но, несмотря на холод, уходить не хотелось. Я так соскучилась по свежему воздуху. По клочку голубого неба над головой. Наверное, именно в этот момент я себя почувствовала по-настоящему живой. Так удивительно. И так мало надо для счастья. Просто вдыхать полной грудью воздух и чувствовать озябшие кончики пальцев на руках. Слышать глухое карканье вороны, спрятавшейся в кроне дерева.

— Ну что, нагулялась? Пойдем назад, в дом? — спросила Ханна.

— Подожди. Еще чуть-чуть.

Я посмотрела в даль. К госпиталю приближалась повозка, которую с трудом тащила понурая лошадь.

— Смотри, Ханна. Кто-то едет к нам…

— Понятно кто. Раненых везут. Ты иди, детка. Ложись. А я помогать пойду.

Я несогласно затрясла головой. Разве смогу я спокойно лежать, когда нужны будут лишние руки.

— Нет, Ханна. Я с тобой.

Не успел фургон приблизиться к госпиталю, как началась суета. Из распахнувшейся двери в госпиталь высыпали люди. Несли носилки и тут же из фургона на них перекладывали людей.

Я стояла в отдалении, не хотелось мешаться под ногами. Потом, когда всех занесут, обязательно войду внутрь.

— Самых тяжелых привезли, — сказала Ханна, — тех, кто способен на ногах стоять, в передвижном госпитале лечат. Перевяжут рану, и обратно… на поле боя.

— И как часто привозят? — спросила я.

— Слава богам, на спад пошло. А раньше после крупного боя несколько фургонов прибывало за раз. Ложить их, бедных солдатиков, было некуда. Многих, из простых мужиков, прямо на пол устраивали, на солому. Накроют дерюгой, так они и лежали там. Кто до выздоровления, если бог даст. А многие обрели покой. Вон там, за сосенкой, видишь?

Я повернула голову в указанном направлении. Чуть дальше росла кривая сосна, а дальше…  множество вбитых в землю низких столбиков. Могилы — поняла я.

— Может приляжешь пойдешь? Бледная вся, — посмотрела на меня Ханна.

— Нет. Все хорошо, — заупрямилась я.

Чувствовала легкую слабость из-за долгого стояния на ногах. Но это такие мелочи. Все мое нутро толкало меня вперед. За мужиками, тащившими в госпиталь последние носилки. Мне была видна свесившаяся рука, едва прикрытая разодранным рукавом. Она покачивалась в такт шагам, словно звала меня за собой.

— Пойдем, — позвала я Ханну.

Внутри царил хаос. Я даже сперва растерялась. Закрутила головой, не понимая, куда идти.

Из коридора выходило несколько дверей в разные стороны, а прямо — лестница на второй этаж. Пахло кровью и душным запахом немытых тел.

Мимо, не обращая на нас внимания, пробегали люди — женщины с ведрами полными воды или корзинками, из которых выглядывали рулоны матерчатых бинтов.

Ханна завела меня в небольшое хозяйственное помещение, где можно было раздеться. Тут же, на стеллажах вдоль стены лежали корзины с ветошью и бинтами. И еще было что-то похожее на вату. Я вспомнила старинное название — корпия.

— Уж сколько я бинтов перестирала, да ниток нащипала, а все равно всегда не хватает, — посетовала Ханна. Она захватила одну корзинку с бинтами, а другую, с корпией, дала мне.

— Нам сюда, — подхватила меня под руку Ханна.

Мы вошли в длинное помещение. Прямо на полу, в носилках или на постеленной наспех подстилке лежали люди. Кто-то сдавленно стонал, другие, стиснув зубы, молча переносили боль. А некоторые и вовсе в беспамятстве были.

Над ранеными склонился доктор с окладистой бородкой. Возле него крутилось три лекаря. Одна из женщин подавала смоченную в воде тряпку, чтобы можно было оттереть кровь и лучше осмотреть рану.

Доктор осматривал быстро, по-деловому бросая рекомендации, не отрываясь от своего дела.

— Этого срочно в операционную. А здесь… смените повязку. Корпию пропитайте как следует мазью. Ничего, жить будет. Такс, кто у нас дальше…

Я ходила за доктором как тень. Выглядывала из-за его плеча, стараясь не привлекать внимание. Боялась, что прогонит. Но все же я наткнулась на предупреждающий взгляд Эдварда Грайта.

— Баронесса? Что вы здесь делаете?

— Я хочу помочь.

— Вы сами едва на ногах стоите. Впрочем… загляните в офицерскую палату. Барон Кауфман просил кого-нибудь прислать, чтобы написать письмо семье.

— Письмо? Вы издеваетесь? Когда здесь не хватает лишних рук!

— Баронесса, каждый должен заниматься своим делом…

На нас оглянулись. На меня с осуждением. Словно я под ногами мешаюсь, вместо того чтобы делать важное дело. Например, писать письмо для барона Кауфмана.

— Не отвлекайтесь, — шикнул доктор, — идем дальше. Этого…

Доктор нагнулся над очередным пациентом. Раскрыл края пропитанной кровью рубашки. Покачал головой.

— Безнадежно. Позовите сиделку, пусть побудет с ним последние часы.

Процессия прошла дальше. А я нагнулась над раненым. Пуля попала в живот и разворотила внутренности. Как ни прискорбно, но доктор прав.

Несколько человек положили на носилки и перенесли в операционный корпус. Над другими склонились сестры в темных платьях с белыми передниками и сноровисто делали перевязки. Тех, кто безнадежен, переместили в сторону. В самый угол возле стены.

Их было четверо. Я поочередно склонилась над каждым, признавая правоту доктора. Даже в условиях современной медицины это было бы бессмысленно.

Последний мужчина неподвижно лежал, вывернув к стене голову. Руки с разодранными рукавами безвольно вытянулись вдоль тела. Я бегло его осмотрела, отметив неестественно вывернутую ногу. Наверняка перелом со смещением. Рубаха на груди разодрана и в прореху зияла рана с рваными краями. Края раны покраснели и отекли.

Я нагнулась. Попыталась определить, осталась ли в ране пуля. Проверить, есть ли выходное отверстие. Было видно, что этим человеком никто не занимался прежде.

Я дотронулась до его плеча, пытаясь просунуть руку под спину. Мужчина застонал и повернул ко мне лицо.

Приоткрыл глаза, и я утонула в бирюзовом взгляде.

Сухие губы чуть слышно прошелестели: