Шаг за шагом, медленно и торжественно, с небрежной грацией королевы она идет вниз. Теперь ее взгляд прикован ко мне.

В зале царит такая тишина, что слышно шорох шлейфа по мраморным ступеням.

— Дыши, — тихо произносит Барс на ухо.

— Дышу.

— Не похоже, — иронично замечает он и отступает на шаг.

Наши гости понимают цену символам.

Где-то в глубине раздаются аплодисменты. Кажется, ее зовут Кира. К ней тут же присоединяется ее муж. Потом люди из фонда, генерал-майор Верещагин и все остальные.

У Насти теплеет взгляд, и на лице появляется намек на улыбку.

Дождаться ее в самом низу лестницы — то еще испытание. Я все же ставлю одну ногу на нижнюю ступень и подаю ей руку.

Она кладет свою поверх. Пальцы ледяные, и я прижимаюсь к ним губами больше для того, чтобы согреть, чем для поцелуя.

— Не смотри так, — шепчет она.

— Как?

— Будто сейчас забросишь меня на плечо и унесешь в свою пещеру.

— План уже составлен и одобрен.

Она крепко держится за мою ладонь, а я разворачиваю ее тыльной стороной вверх, словно веду невесту на тур вальса, и замечаю, как синие всполохи разлетаются по сторонам и касаются тех, кто стоит рядом.

Тридцать пар глаз, вершащих мировую политику, смотрят на нас. Они наши свидетели и гонцы. Каждый расскажет свое, когда вернется. Усмехаюсь, представляя себе лицо Хартвелла. Очевидно, что он запал на нее в тот день. Такое чувствуешь всем нутром, когда твоя женщина нравится другому.

Регистратор ловит мой взгляд и едва заметно кивает. Микрофон на его лацкане ловит дыхание зала. В ушах наших гостей беззвучно активируются системы перевода.

Мы останавливаемся перед белым столом, на котором лежит гербовая папка. Дальше все происходит странно: я чувствую людей вокруг, слышу голос, понимаю порядок действий, но смысл слов вязнет где-то на полпути.

Весь мир сходится на одной фигуре: Настя. Живая. Упрямая. В платье, созданном для дворцов, с сердцем, из-за которого люди лгали, убивали и торговались с историей. И она стоит рядом со мной. И она моя.

Настя поворачивается ко мне, чуть склоняет голову и вопросительно поднимает бровь. И в этот момент я понимаю, что царит абсолютная тишина. Кажется, сюда даже доносится звук прибоя. Барс где-то сбоку аккуратно кашляет, глаза у регистратора выразительно большие, но он все еще держит лицо.

— Да, — произношу так громко, что рядом тихонько звякают хрустальные подвески на светильниках.

Вовремя. Почти.

Настино «да» звучит спокойно. Суховато даже. С такой интонацией она обычно подписывает заключение после того, как трижды проверила каждую формулировку и мысленно оспорила половину документа.

Зато руки у нее уже почти не дрожат.

Когда доходит до колец, я беру ее правую руку и надеваю простое кольцо из платины. Узкое. Строгое. Без камней.

И именно в этот момент все становится настоящим до боли.

Настя надевает кольцо мне. Ее пальцы задерживаются на моей руке на секунду дольше положенного.

Когда мне разрешают поцеловать жену, она успевает строго предупредить:

— Держи себя в руках.

— Не обещаю.

Получается почти прилично. Если не считать того, что после поцелуя она на секунду забывает открыть глаза, а я забываю отпустить ее талию. Когда она снова встречает мой взгляд, в ее влажных глазах озорно пляшут синие огоньки.

Кто-то снова усердно хлопает в ладони. Начинаются поздравления.

Шампанское. Улыбки. Мягкий звон бокалов. Лидочка уже командует фотографом и гостями с таким видом, будто от расстановки княжеской четы зависит устойчивость международного права. У нее в руках по какой-то причине букет невесты, который она бережно прижимает к себе. Видимо, я пропустил какой-то перформанс в протоколе приема.

Верещагин подходит одним из первых. Жмет мне руку крепко, без лишней торжественности.

— Позвольте вас поздравить, Анастасия Петровна. Поздравляю, Волгин.

— Спасибо.

Он смотрит на Настю, потом снова на меня.

— Редкий случай, когда человек с твоей биографией получил больше, чем заслужил.

— Это комплимент?

— Приказ. Береги.

Я отвечаю только взглядом.

Он чуть наклоняется ближе.

— Месяц я тебе выбил.

— Целый месяц?!

— Не привыкай. Потом — Африка.

— Когда подробности?

— Когда вернешься.

Я перевожу дыхание. У нас есть целых тридцать дней тишины посреди океана, даже если он готов вспыхнуть в любую секунду.

Верещагин отступает, уступая место чете де Полиньяк-Гримальди.

Пока ее муж с безупречно прямой осанкой и задумчивым лицом что-то говорит Насте, пожилая княгиня берет мои руки в свои узкие сухие ладони.

— Мы так рады разделить ваше счастье, Ваше Высочество, — говорит она тихо, и тут же спешно добавляет, не давая мне возразить. — Будем счастливы приветствовать вас в нашем доме, когда вы в следующий раз посетите Монте-Карло, monsieur.

Я склоняю голову:

— Вы очень любезны, Ваша Светлость, Елена Николаевна.

— Я слишком стара, чтобы терять время за любезностями.

Она отпускает мои руки и с неожиданной теплотой целует Настю в щеку. Настя выдерживает это с достоинством, но я вижу ее встревоженный взгляд.

— Африка? — шепчет она, когда супруги Гримальди откланиваются. — Там же Кимберлитовая зона!

— И постоянные путчи. Даже не мечтай. И вообще. Сначала целый месяц, где только ты, я и горящая от заката вода. А с Африкой мы разберемся позже.

Она хочет что-то возразить, но не успевает, заметив махараджу. Его дочь, принцесса Дия, пристально разглядывает сапфировое сердце.

— Редкий оттенок, — тихо говорит она Насте.

Моя великолепная жена изящно накрывает подвеску ладонью и улыбается:

— Благодарю, Ваше Высочество. Всем известно, что самые прекрасные сапфиры в мире родом из Кашмира.

Юная принцесса коротко кивает, вздергивает подбородок, и по порозовевшим щекам видно, что комплимент ей польстил.

Кира обнимает Настю так бережно, словно перед ней не женщина из плоти и крови, а невесомая чашечка из ломоносовского фарфора, и шепчет ей что-то на ухо. Настя впервые за вечер улыбается искренне и не пытается защищаться.

Лидочка то и дело подводит к нам гостей и выстраивает по степени протокольной хрупкости. Потом объявляет, что после нашего танца гостей ждут кортежи до банкетной виллы. Многие оживляются, предвкушая частные разговоры в непринужденной обстановке. Большинство важных договоренностей рождаются именно за приятным ужином.

Настя заметно расслабляется.

— Держишься? — целую ей руку и слегка поглаживаю ее.

— Ты обещал море, — в голосе звучат капризные нотки.

— Сначала танец.

— Конечно, — вздыхает она. — Этот вездесущий протокол.

— Нет. Просто я очень хочу танцевать с тобой. Пусть смотрят и завидуют.

Под сводами Ливадии раздаются первые фортепианные аккорды «Desde El Alma». Танго-вальс — это лучшее, что можно было придумать. Трехдольный, летящий ритм старого венского вальса, в который намертво, с мясом вшили опасную страсть аргентинского танго.

Моя рука ложится на тугой корсет. Настя делает вдох, и мы вступаем в танец.

Конечно, мы репетировали, но то, как она сегодня податлива, позволяет себя вести, чутко реагирует на малейшее давление ладони, и при этом доверяет, держит собственную ось и пространство, действует на меня пьяняще и отрезвляюще одновременно. Намного острее, чем если бы она просто подчинилась мне.

Тяжелый жемчужный шлейф с тихим шуршанием послушно закручивается вокруг наших ног. В финальном аккорде, когда скрипки взлетают на максимум, я плавно отклоняю Настю назад, поддерживая ее спину.

Музыка стихает, а зал взрывается аплодисментами и “bravo”. Я возвращаю Настю в вертикальное положение, но не отпускаю ее талию. Она тяжело дышит, ее щеки горят.

— Маневр окончен?

— Окончен, — улыбаюсь я. — Готова?

— Я ждала этого вопроса с утра.

Мы раскланиваемся с гостями и идем к выходу. Барс открывает дверь. Верещагин ловит мой взгляд через зал и едва заметно кивает. Ему предстоит очень плотный вечер с крайне важными беседами.