А теперь, возможно, начинается та самая зачистка свидетелей, о которой упоминал Николай. У меня все внутренности стягивает в тугой узел от ожидания, что дверь вот-вот распахнется. А за ней может быть все, что угодно.

Егор бросает на меня взгляд, от которого я прикусываю язык и нервно сглатываю. Он шагает навстречу жуткой неизвестности как раз в тот момент, когда дверь распахивается, и я слышу будто со стороны собственный голос.

— Пожалуйста, вызовите скорую...

— Нет, — Егор чуть заметно качает головой. — Никаких официальных служб.

Нас выводят люди в форме без опознавательных знаков. На крыльце встречает влажная темнота. Я даже не заметила, когда наступил вечер. Воздух пахнет талым снегом, мокрым лесом и гнилью. Егор приваливается плечом к резному пилону и кашляет. Я боюсь дотронуться до него: кажется, одно неловкое движение — и он рассыплется.

В этот момент вспыхивают фары, режут двор белым светом. Я заслоняю глаза рукой, ожидая, что сейчас из этого белого марева ударит автоматная очередь, но вместо этого слышу знакомый хлопок закрывающейся двери внедорожника. И в луче света появляется мужская фигура. Человек выходит в световое пятно прямо к крыльцу, и я выдыхаю весь воздух из легких вместе со слезами:

— Барс! Живой…

Во мне кто-то невидимой рукой развязывает ледяной узел, и меня накрывает облегчение, похожее на пуховое одеяло.

Конечно, его лицо сильно посечено ссадинами, особенно на скулах и над бровью, и кровь на них запеклась черными корочками. Но даже сейчас в нем достаточно жизни, чтобы не перепутать его с призраком: все тот же красавчик со стальными мускулами.

Глупо, наверное. Барс мне не родственник. Не друг. Формально — вообще чужой вооруженный мужчина из мира Егора, где у людей клички звучат естественнее паспортных имен. Но я вдруг понимаю, что рада его видеть так сильно, будто он — живое доказательство, что все не зря.

— Анастасия Петровна, — он коротко кивает мне и сразу смотрит на Егора. — Командир.

— Живой, зверюга, — Егор кашляет и крепче сжимает свои ребра. — Говорят, ты держал всех спецов в резиденции за яйца? Сильно помяли?

— Главное, что вы вышли. Остальное — текущие расходы, — Барс дергает плечом.

— С меня новый гелик.

Его голос, обычно глубокий и низкий, звучит сейчас хрипло на выдохе.

— Ловлю на слове.

— Домой, — Егор с усилием отталкивается от опоры и тяжело переставляет ноги по ступеням.

— Лазарь уже едет, — Барс подхватывает его плечом под руку.

Егор медленно поворачивает голову.

— Я не спрашивал.

— А я не докладывал, — Барс невозмутимо перетягивает его на себя и подстраивается под темп Егора, доводит до машины и открывает заднюю дверь. — Я только предупреждал.

На секунду мне кажется, что Егор сейчас его стукнет. Но он только прищуривается.

— Осмелел?

— Никак нет. Исправляюсь.

Я неожиданно хмыкаю. Звук получается короткий, почти больной. Барс переводит взгляд на меня, и в его глазах мелькает что-то теплое.

— Садитесь, Анастасия Петровна. Пока он тут изображает памятник самому себе, у нас есть шанс довезти его до врача.

— Барс, — тихо предупреждает Егор.

— Молчу, шеф.

Дверцу за мной он закрывает с неожиданной осторожностью.

Егор изо всех сил делает вид, что движение не причиняет ему боли. Потом все-таки на долю секунды замирает, втягивает воздух сквозь зубы, а потом, резко выдохнув, зажмуривается и сгибается, чтобы устроиться в машине. Садится неестественно ровно, стараясь больше не скручивать позвоночник.

Мы не спускаем с него глаз, и это, конечно, не ускользает от его внимания.

— Еще кто-нибудь хочет высказаться? — спрашивает он, откидывая голову на подголовник.

— Я хочу, — говорю я.

Он закрывает глаза.

— Кто бы сомневался.

— Ты должен показаться врачу.

— Ты же слышала. Лазарь едет. Он знает, что делать.

— И не спорить.

Он открывает один глаз.

— Профессор, вы сегодня вошли во вкус командования.

— У меня талант.

— Спорный.

— Зато живучий.

Барс тихо кашляет за рулем. Подозреваю, чтобы скрыть смешок.

Как только он захлопывает последнюю дверь, салон погружается в полумрак, подсвеченный диодами панели управления.

— Пристегиваемся, — строго командует он.

Я тянусь к ремню безопасности, и Егор морщится, наблюдая за мной. Меня пробирает озноб от мысли, чем все это может закончиться.

— Ложись, — хлопаю по бедру и тихо улыбаюсь от мысли, что повторяю его жест, которым он подзывал меня ночью в сарае.

Есть в этом что-то забавное.

К счастью, заднее сиденье в этом внедорожнике широкое, как полка в поезде. Егор разворачивается и со стоном опускается головой мне на колени. Сгибает левую ногу и упирается ею в дверь со своей стороны.

— Гони, — командую я Барсу. — Только очень осторожно.

Машина трогается. Я чуть разворачиваюсь, чтобы придержать Егора за правое плечо на случай тряски.

Дом Николая остается позади без эффектного финального кадра. Никакой молнии над крышей, никакой музыки, никакой расплаты, падающей с неба огненным дождем. Просто темная громада среди деревьев, несколько силуэтов у ворот и мокрый свет фонарей.

И все.

Иногда победа выглядит удивительно буднично. И почему-то именно это делает ее почти непереносимой. Тебя просто увозят с территории врага, а ты сидишь на заднем сиденье чужой машины и не можешь понять, почему у тебя дрожат колени.

Я смотрю в окно. Двор растворяется в темноте. Потом дорога. Потом редкие огни. Ночь за стеклом кажется такой широкой, будто мир после всего произошедшего внезапно увеличился и теперь не знает, чем заполнить образовавшуюся пустоту.

— Это безумие, — шепчу я.

— Что именно? — тут же отзывается Егор.

— Ты ведь говорил, что Николай — единственный надежный человек. Как же так?! Как получилось, что он самый опасный твой враг?

— Он мне не враг, — отрезает он, но так тихо, что голос почти тонет в шорохе шин по асфальту. — Враг всегда стоит напротив. А батя… — он делает паузу, и я чувствую, как он напрягается всем телом. — Он не просто подобрал меня тогда. Он сконструировал меня. Каждый мой навык, каждый шрам, каждое убеждение. Он вшит в мой спинной мозг. Я думал, он заменил мне отца. А он просто инвестировал в идеальную отмычку к сейфам Сергея Стеблова, его закадычного друга. Черт, — резко выдыхает он на тряску, когда машина выруливает с грунтовки на трассу, и морщится.

Барс ловит мой взгляд в зеркало заднего вида. Я не знаю, что сказать, и просто киваю, мол, все в порядке.

— Получается, это я подставил Сергея тогда, просто вывел исполнителя на нужную позицию. А потом и тебя, — он накрывает мою ладонь, которой я придерживаю его, больной рукой и сжимает пальцы.

Я кладу вторую ладонь ему на лоб и вздрагиваю:

— У тебя жар.

— Но не бред, — хрипло усмехается он. — А будешь жалеть меня — высажу прямо тут.

Мне хочется поколотить этого “железного дровосека” за несгибаемость. Но понимаю, что он просто не может позволить себе расслабиться, пока мы не будем в безопасности. И я обязана помочь ему сохранять присутствие духа. Но не знаю ничего лучше, чем отвлекать его разговорами.

Услышав про жар, Барс еще сильнее вжимает педаль газа, и звук мотора становится злее. Мы больше не едем осторожно — мы летим.

— Просто я фатально поздно понял его стратегию.

— Поздно, — я поглаживаю его по волосам, — но не фатально. В итоге они проиграли.

Барс тормозит на входе в крутой поворот, Егора по инерции заваливает на правый бок, и он затылком вжимается в мой живот в поисках опоры.

— Хартвелл ничего не проиграл, — с хрипом выдыхает он и приваливается спиной к спинке сиденья.

— Он узнал, что “Синего Монарха” больше не существует, — я испуганно ощупываю его, словно могу нащупать что-то важное или таким образом убедиться, что он все еще целый. — Можно сказать, он потерял камень, за которым его послали.

Егор ловит мою ладонь и кладет себе под щеку.