Сердце дергается в предвкушении. Интересно.

Заходим через веранду. В лицо бьет знакомое тепло. Чем дальше по дому, тем ярче запах открытого огня на смоляных дровах, к которому примешивается ядреное варево из торфа, йода и дыма. Суровый, мужской, дорогой дух.

В коридоре тихо. Ни души, без лишней суеты. Значит, ждали и чувствуют себя в безопасности.

Каминная комната освещена мягко и уютно — в самый раз для такого утра. Огонь трещит за кованой решеткой, на низком столике между креслами — бутылка “Ардбега” и два тяжелых тамблера с толстенным дном. Виски — много и давненько, судя по крепкому алкоголю, пропитавшему воздух, и полной пепельнице.

И там же аккуратно разложено содержимое моего рюкзака.

Батя развалился в дорогом кожаном кресле, в пальцах — сигара. Дорогая кубинская Cohiba. Уровень сверхдоходов и большой политики. Видимо, поэтому настроение у него приподнятое, вид отдохнувший, только глаза настороженные.

Напротив — длиннолицый лет пятидесяти, может, чуть больше. Худой, сухой, в дорогом темном костюме. Спина прямая, подбородок приподнят, руки безупречно спокойны. Лицо из тех, которые десятилетиями учатся не выдавать эмоций.

За его плечом на табурете сидит неприметный мужик в очках и сером твиде. Вот, любят они таких неприметных, как привидение. Именно такие опаснее всего: привыкшие быть смертоносной тенью.

Балаклава останавливает меня в двух шагах перед столом. Разговор у камина обрывается, и меня пару минут внимательно сканируют три пары глаз.

Батя первым нарушает молчание.

— Ну? — он чуть склоняет голову, рассматривая меня с ленивым любопытством патологоанатома. — Как самочувствие, герой?

— Терпимо, — стараюсь дышать неглубоко, чтобы не тревожить мятые ребра.

— Сам виноват, — равнодушно пожимает плечом он. — Подставился дурно.

— Согласен.

Его бровь еле заметно дергается. Не любит, когда я не спорю.

— Объяснишь, что это было за представление с побегом из окна? — спрашивает он уже мягче, почти светски. — Ты же обещал вернуться и разъяснить все по поводу Молочаева. Или всерьез рассчитывал далеко уйти со своей девкой? Без рюкзака. Без оружия. Без связи. И даже денег с собой не взял?!

Я молчу. Сейчас любой лишний слог дешевле тишины.

Николай отпивает из своего стакана, не отрывая от меня глаз.

— Нет, мне даже любопытно. Что это было? Попытка выйти из системы? Такой поздний подростковый бунт?

Вот тут я все-таки позволяю себе едва заметную улыбку.

И вижу, как его это бесит.

— Значит, так, — голос его тяжелеет. — Ты шел безоружным и без рюкзака не потому, что сдурел. И не потому, что надеялся уйти далеко. Ты прекрасно знал, что периметр уже под колпаком. Знал и все равно полез в окно. Почему? Потому что безоружных гражданских не завалят на месте. Не в такой конфигурации. Ты ведь знаешь, что на ликвидацию обоих хватило бы одного человека. Тихо и без суеты. А тут пришли десять. Значит, ты ставил на то, что стрелять не будут, а брать живьем будут аккуратно. Чтобы не разнести в кашу девчонку. Я прав?

— Ты всегда был наблюдателен, — отвечаю я и бросаю короткий взгляд на твидового ассистента, который тихо и методично докладывает в ухо длиннолицему.

— Наблюдателен?! — батя коротко, зло усмехается. — Не умиляй меня, Егор. Ты меня пытался переиграть.

— И, как видишь, ты все еще пьешь виски у камина с дорогим гостем, — на меня накатывается какое-то тотальное спокойствие. — Значит, не так уж плохо для тебя все закончилось.

— Для меня? — Батя подается вперед. — А для тебя? Ты обещал документы на Молочаева. Ты обещал дать мне повод вцепиться в него так, чтобы уже не соскочил. А в твоем рюкзаке, — он кивает на стол, — папка с английской макулатурой. Ни черта годного. Мне интересно, Егор: ты решил поиграть со мной в загадки или сам потерял нюх?

— Документы не для тебя, — пульсирующая боль достигает уровня электрических разрядов, и я позволяю себе движение плечом и переношу вес на другую ногу, так незаметно, как могу.

Тишина в комнате становится тяжелее. Даже неприметный за спиной длиннолицего поднимает глаза.

Я делаю короткий, почти церемонный наклон головы в сторону гостя.

— Они для милорда.

Переводчик мгновенно наклоняется к длиннолицему, быстро шепчет ему на ухо. Тот сначала не меняется в лице вообще, потом едва заметно бледнеет. Хорошая выдержка. Школа.

Батя каменеет.

— А компромат на Молочаева? — спрашивает он уже совсем другим голосом.

— Оказался пустышкой.

— То есть?

— То есть я подозревал не того человека.

Секунда. Другая.

Я вижу, как эта мысль доходит не сразу. И ему она очень не нравится.

— Это, — мне стоит больших усилий удерживать голос и вертикаль ровно, когда меня откровенно подводит вестибулярка, — моя профессиональная ошибка. Я на секунду забыл простую вещь: первыми под подозрение должны попадать не самые скользкие и не самые очевидные. Опаснее те, кому верят без проверки.

Батя медленно ставит бокал на стол. Очень аккуратно, без стука. Я инстинктивно собираюсь: сейчас он пойдет в атаку. Была бы возможность, я бы сгруппировался, чтобы принять удар.

— Где камень? — он опирается сцепленными в замок руками на колени и смотрит исподлобья.

— Какой именно?

— Не испытывай мое терпение.

Я демонстративно перевожу взгляд на стол, где на куске черного бархата разложены драгоценности.

Серьги, как две капли синего льда с инеем по краю. Массивные браслеты в том же стиле. Если честно, я даже забыл, сколько там бриллиантов чистейшей воды.

— Гарнитур “Сердце Империи” к вашим услугам, — киваю на украшения, выложенные перед длиннолицым. — Все, что осталось от легендарного “Синего Монарха”.

— Где сапфир в форме сердца? — батя угрожающей понижает голос. — Из-за которого весь сыр-бор?

— А самого сердца у меня нет.

— Красиво врешь.

— Пока еще даже не начинал. По поводу ожерелья надо спрашивать у хранительницы.

Длиннолицый шевелится впервые. Совсем чуть-чуть. Еле заметный поворот головы в сторону стола. Переводчик опять склоняется к нему, что-то быстро доносит шепотом. Тот слушает, не мигая.

Николай продолжает сверлить меня взглядом.

— Ладно. Допустим. С ней мы тоже поговорим. Объясни пока, что это? — он подцепляет пальцем футляр допотопного игрового дейвайса. — Тоже часть императорского наследия?

— Шахматы, — чуть улыбаюсь я. — Мое хобби.

Уголок его рта дергается.

— Очень смешно.

— Впрочем, вы ведь люди дотошные, — продолжаю, глядя в глаза лорду. — Должны были уже проверить.

Неприметный за спиной длиннолицего впервые подает голос. Негромкий, сухой, с едва слышным акцентом:

— Проверили.

Его русский лучше, чем он, видимо, хотел показать.

— И? — поворачиваю к нему голову, стараясь не двигать корпусом.

Он молчит, но взгляд у него настороженный. И этому есть все основания.

Не нашли ничего, или нашли, но не уверены, что именно. В обоих случаях прекрасно.

— Кнопочный телефон, — не выдерживает Николай, кивая на груду запчастей. — Тоже хобби? Ты на ретро-ярмарку заглядывал?

— Он нужен был, чтобы связаться с нужными людьми. Например, с тобой. Его практически невозможно отследить в обычном режиме. Поэтому разбирать его на части не было никакого смысла.

— А шахматы?

Я чуть морщусь от боли и снова веду плечом. Теперь это не только можно и необходимо для дезориентации моих “собеседников”.

— Вот эту игрушку, — указываю на футляр стянутыми руками, посиневшие пальцы почти не двигаются, — стоило уничтожить сразу.

Длиннолицый бледнеет заметнее. Батя это видит и уже не отслеживает свою реакцию. Он очевидно не понимает, что именно происходит, а потому злится еще сильнее.

— Но теперь поздно, — заканчиваю я со вздохом соболезнования.

— Егор, — батя тяжеловесно впечатывает каждое слово. — Ты сейчас либо объясняешься, либо я решаю, что Настя мне больше не нужна живая.

Он попадает точно. Или почти. На долю секунды внутри все сжимается до состояния иглы. Но наружу это не выходит. Даже дыхание не сбивается.