Воины Хелы.

Они движутся синхронно, без лишнего звука, только скрип костей и тяжёлые шаги по снегу.

Сзади слышится шёпот — даже бывалые воины не привыкли к такому. Они были часть времени под их охраной, но теперь у них появляется возможность сразиться с живыми мертвецами… и это пугает. Это чувствуется.

— Где он? — тихо шепчет Алрик.

— Ворон точно долетел, — лишь отвечаю мужчине, не отрывая взгляда от сестры.

Придётся тянуть время, потому что против такой армии идти — это самоубийство. А Хела не даст мне вмешаться. Меня она возьмёт на себя, пока воины Аскадии будут погибать.

— Они все трусы, — брезгливо говорит она холодным тоном, указывая посохом на аскадских воинов.

— Легко рассуждать о страхе, когда за твоей спиной такое войско, — кидаю ей в ответ, стараясь держать голос ровным.

И жду.

Ну же…

«Отец, приди, пожалуйста. Я знаю, что я убежала и разочаровала тебя… но, пожалуйста, приди, когда ты мне так нужен», — прошу его мысленно, сжимая пальцы до боли.

— Хватит пустых слов, — громогласно говорит Хела и указывает посохом своим воинам наступать.

— Защищайтесь! — кричит ярл Скель.

И когда воины сестры начинают уже бежать к нам, а я формирую сферу между руками, чтобы хотя бы на мгновение затормозить их, ещё один луч перехода разрезает пространство.

Он врезается в землю как раз между нами и воинами Хелы.

Мы все замираем. И я с облегчением выдыхаю.

Отец всё же пришёл.

Он появляется в луче света перехода, и с первого взгляда не скажешь, что он бог. Он одет в кожаные доспехи — не вычурные, не новые и без магических переливов.

Его длинная борода уже давно в сединах, как и волосы на голове. А повязка на одном глазу не подчёркивает его слабость, а наоборот — указывает на опыт, на прожитые битвы.

В руке у него посох, а вокруг кружат два ворона — Хугин и Мунин. Его неизменные и преданные помощники. Его плащ развивается, будто на ветру, хотя его нет. А на голове нет венца, как у местных королей и конунгов, а лишь перевязь, чтобы удерживать волосы.

За ним появляются его верные волки — Гери и Фреки. Они сразу принюхиваются и издают протяжный вой, понятный лишь Одину.

— Отец? — поражённо спрашивает Хела.

И все аскадцы как по команде становятся на одно колено, преклоняясь перед создателем миров, самим Одином. Алрик следует их примеру и склоняет голову, как и все.

Только воины Хелы стоят неподвижно и ждут, пока она отдаст приказ.

Волки отца начинают ходить, принюхиваться, оценивая происходящее. Вороны разлетаются — один зависает надо мной, а другой над Хелой.

— Я ждал здесь увидеть одну дочь, а встретил двух, — спокойно говорит он.

Но в его голосе, как и в энергетике, чувствуется мощь. Ему не нужно кричать, чтобы все замолчали. Не нужно показывать гнев, чтобы стало понятно — твои дни сочтены.

При этом отец терпелив и мудр. Он может выслушать и понять… если, конечно, сочтёт это нужным. И от этого становится только напряжённее — потому что его решение будет окончательным.

— Отец, мне нужно с тобой поговорить, — быстро тараторю и подхожу к нему, чувствуя, как под его взглядом внутри всё собирается в тугой узел.

— Конечно, — фыркает Хела. — Ты сейчас будешь плакаться, и, как всегда, тебе всё сойдёт с рук, — завершает она обвинительно, с явной насмешкой в голосе.

— Нет, — отвечаю, смотря ей прямо в глаза, не отводя взгляда, а потом перевожу его на отца. — Я хочу рассказать, что сделала Хела и почему я на самом деле тебя позвала.

Я делаю шаг вперёд, чувствуя, как за спиной напрягаются мужчины, но не вмешиваются.

— И что ты мне поведашь, дочь? — спрашивает тяжёлым тоном Один, и от этого голоса будто вибрирует воздух.

Хела хочет сразу перебить меня, даже не дав начать, но отец выставляет руку — и она замолкает. Резко. Волки при этом тихо шипят, обнажая клыки, словно чувствуя её намерение.

И я начинаю говорить.

Рассказываю, как беззаконие творилось на землях Аскадии. Как Хела с помощью аскадцев добывает руду из мира, о котором никто не знает. Как она хвасталась перед аскадцами, которых сделала своими рабами, что создаст величайшее оружие из этой руды. И что она послала за мной убийцу, чтобы он притащил меня домой, в Асгард.

Я говорю чётко, без пауз, не давая себе остановиться, пока слова сами льются — потому что сейчас нельзя ошибиться.

— И это всё? — спрашивает Один, не меняя выражения лица, но взгляд становится тяжелее.

— Да, — отвечаю, понимая, что ничего не упустила.

— Хела, ты объяснишься? — строго спрашивает он у неё, переводя взгляд.

— Я хотела как лучше. Мирэль пора было вернуться домой. И я думала, это и твоя воля тоже, — подбирая слова, говорит она и кидает на меня злой взгляд, полный скрытой ярости.

Я складываю руки на груди, всем видом показывая, что думаю об этой отмазке, и даже не скрываю усмешки.

— Я дал возможность моей дочери самой вернуться, — ставит точку в этом вопросе Один, и его голос становится жёстче. — А что насчёт моего мира и руды…

Он не заканчивает, но Хеле крыть особо нечем. И все это понимают, кто знает правду.

— Это клевета, — врёт она, но в её голосе уже нет былой уверенности.

— О, мой бог, о величайший из богов Асгарда, позволишь простому смертному сказать? — неожиданно раздаётся голос ярла Брона.

Отец тоже удивляется такому выпаду, но заинтересованно смотрит на мужчину. Ведь по сути все аскадцы — его дети, и когда он хочет, он может их послушать.

— Говори, — даёт позволение.

— Всё, что сказала ведьма Мирана… — говорит Брон, затем запинается. — Ой… ваша дочь Мирэль — правда, — поправляется мужчина и делает глубокий поклон.

Он говорит, не вставая с колена, проявляя глубочайшее уважение, но при этом не отводит взгляда — и в этом есть сила.

— Наши руки стёсаны не как у воинов и покрылись волдырями от пыли в горе, — продолжает он и показывает ладони.

Один смотрит и кивает одному из своих волков.

Тот скалится и бежит к Брону. Мужчина напрягается, но не смеет шевелиться, понимая, что это воля самого Одина. Волк подходит вплотную, обнюхивает ладони, которые он всё ещё держит открытыми, задерживается на мгновение… и фыркает, возвращаясь к хозяину.

Он смотрит пронзительно в глаза Одину, и тот всё понимает без слов.

Разворачивается к Хеле. Хмурит брови.

— Ты разочаровала меня, Хела, — грозно говорит он. — Мало того, что посмела привести своих воинов в мой мир…

Он ударяет посохом о землю.

И прямо от него по земле идёт трещина, расползаясь в стороны, словно сама земля не выдерживает его гнева. Воины Хелы, явно окаменевшие под воздействием магии отца, проваливаются в разлом, исчезая в темноте.

— Но отец… — возмущённо пытается возразить Хела.

— Я ещё не закончил, — обрывает её попытку возмущаться Один. — Ты переместилась в мир, в который я не дозволял перемещаться, и забрала туда моих детей, — на последнем слове он делает акцент. — Храбрые воины Аскадии должны погибать в сражениях и перемещаться в Вальхаллу, как я и пожелал. А вместо этого ты обрекаешь их на такую участь?

Отец вроде бы спрашивает, но на самом деле ему не нужен ответ. Он зол. Он рассержен, потому что у его верных детей забрали высшую цель — попасть в Вальхаллу.

И это для него не просто нарушение — это оскорбление.

— Но… — всё же пытается оправдаться Хела, уже не так уверенно.

— Я больше ничего не хочу слышать, — отрезает жёстко Один. — Ты вернёшься в свой мир, и я запрещаю тебе оттуда уходить до моего особого приказа!

Я вижу, как Хела сжимает пальцы на посохе, как в её глазах вспыхивает упрямство и ярость. Она хочет ещё что-то сказать, возразить, бросить вызов… но отец вновь ударяет посохом по земле.

И новая трещина, ещё глубже и шире, расходится по земле — прямо к ней.

— Я сама, — гордо, с холодной сдержанностью произносит она, бросив на меня последний ледяной взгляд, полный обещаний, которые ещё не сказаны вслух.