Таким образом, середина — начало второй половины I тысячелетия н.э. с точки зрения развития германских и финских языков, а также северогерманско-финских контактов представляется наиболее вероятным временем проникновения в прибалтийско-финские языки слова rots- в форме Ruotsi/Rootsi.
в) Третий этап развития слова связан с его проникновением в восточнославянскую среду. Представляется убедительным обоснование перехода зап.-фин. uo/оо > др.-рус. у, так как славянское у в это время было долгим гласным, фонетически ближайшим к приб.-фин. о, тогда как слав. о был кратким, очень открытым типа a~э. Этот переход поддерживается ближайшей аналогией suomi > сумь и общим соответствием др.-рус. у фин. uo/o, обнаруживаемым в финских заимствованиях из древнерусского языка (гумно > kuomina, лужа > luoso и др. (Kalima J. Die slavischen Lehnwoerter. S. 42).
Возможность перехода фин. ts > др.-рус. с подвергалась сомнению, так как, по мнению некоторых славистов, оно должно было отразиться не как с, а как ц (Черных П. Я. Очерк русской исторической лексикологии. Древнерусский период. М., 1956. С. 100). Однако еще А. А. Шахматов указывал, что др.-рус. ц было мягким звуком, не тождественным фин. ts, поэтому более вероятна передача последнего звуком с (Шахматов А. А. Введение в курс истории русского языка. Пг., 1916. Ч. 1. С. 67; см. также: Vasmer M. Schriften zur slavischen Altertumskunde und Namenkunde. В., 1971. Bd II. S. 801). Г. Шрамм, подробно рассмотревший этимологический аспект проблемы, указал два возможных объяснения перехода ts > c: 1) время образования др.-рус. ц не установлено, и этот переход мог осуществиться до возникновения звука ц в древнерусском языке; 2) если ц уже и существовало, то с могло возникнуть как упрощение консонантной группы -ts- (ср. vepsa > весь) (Schramm G. Die Herkunft. S. 19-20). Итак, переход Ruotsi > "русь" представляется в достаточной степени фонетически обоснованным.
Появление скандинавов среди финских племен Восточной Европы (от Приладожья до Верхнего Поволжья) к концу I тысячелетия н.э. совпало со славянской колонизацией этого региона. Вероятны ранние контакты всех трех этнических компонентов в Ладоге (появление здесь норманнов датируется серединой VIII в.: Рябинин Е. А. Скандинавский производственный комплекс VIII века из Старой Ладоги // Ск. Сб. 1980. Вып. XXV. С. 161-178; Петренко В. П. Финно-угорские элементы в культуре средневековой Ладоги // Новое в археологии СССР и Финляндии. Л., 1984. С. 83-90). Показателен смешанный характер расселения скандинавов, финно-угров, балтов и славян, не образующих в Ладоге компактных этнических массивов (Кирпичников А. Н. Раннесредневековая Ладога (итоги археологических исследований) // Средневековая Ладога. Л., 1985. С. 17-19), фенно-славяно-скандинавские контакты отмечены также в Новгороде (после 862 г., если верить летописной датировке), в конце VIII — начале IX в. на мерянском Сарском городище под Ростовом (Леонтьев А. Е. Скандинавские вещи в коллекции Сарского городища // СкСб. 1981. Вып. XXVI. С. 141-149) и, по-видимому, в Ярославском Поволжье (если принимать за свидетельство раннего присутствия там норманнов рунические знаки на монетах тимеревского клада последней трети IX в. (Дубов И. В. Тимеревский комплекс — протогородской центр в зоне славяно-финских контактов // Финно-угры и славяне. Л., 1979. С. 116-118). Причем культура курганов Ярославского Поволжья по некоторым характерным чертам (наличие глиняных амулетов-лап и др.) близка метисной культуре Аландских островов, где эти амулеты датируются более ранним временем (Мейнандер К. Ф. Биармы. С. 37; Ярославское Поволжье в IX-XI вв. М., 1963. С. 86-87); вероятно, таким образом, проникновение в Верхнее Поволжье уже метисного фенно-скандинавского населения, встретившегося с местными поволжско-финскими племенами (меря) и пришлыми славянами.
Тесные фенно-славянские этнокультурные связи засвидетельствованы и значительным числом лексических заимствований в обоих (но более — в финских) языках в эту эпоху. Ю. Миккола датирует древнейшие славяно-финские лексические связи VIII в. (Mikkola J. J. Die alteren Beruhrungen zwischen Ostseefinnisch und Russisch. Helsinki, 1938. S. 9); Я. Калима указывает на VII в. как наиболее раннюю возможность (Kalima J. Die slavischen Lehnwoerter. S. 149); В. Кипарский также относит их к VII-IX вв. (Кипарский В. О хронологии славяно-финских лексических отношений // Scando-Slavica. 1958. Vol. IV. Р. 127-136).
Именно в этой зоне контактов встречаются хотя и немногочисленные, как показала Е. А. Рыдзевская (Рыдзевская Е. А. К варяжскому вопросу: (Местные названия скандинавского происхождения в связи с вопросом о варягах на Руси) // Изв. АН СССР. Отд-ние обществ, наук. 1934. № 7. С. 485-532; № 8. С. 609-630 — в противоположность мнению Р. Экблума: Ekblom R. Rus- et vareg-; ср. также: Vasmer M. Wikingerspuren im Russland // Sitzungsberichte der Preussischen Akademie der Wissenschaften. Philos.-hist. Kl. 1931. Jg. 1931. H. XXIV. S. 649-674), топонимы — производные от корня "рус-", а также гидроним — Руса (Русса) с производным Порусье, упомянутый в Воскресенской летописи в сказании о Гостомысле, которое Д. С. Лихачев считает "возможно, весьма древним" (ПВЛ. Ч. 2. С. 214).
Таким образом, скандинавская этимология названия "русь", предполагающая следующие ступени: др.-герм. rots- (самоназвание приплывавших на земли финнов скандинавов) > зап.-фин. Ruotsi/Roots (имеющее этносоциальное содержание) > др.-рус. русь, на всех этапах фонетически закономерна и поддерживается историческими условиями скандинаво-финно-славянских контактов VI-IX вв.
"Южнорусская", или "среднеднепровская" этимология слова "русь" распространена среди советских и некоторых зарубежных историков и археологов [Тихомиров М. Н. Происхождение. С. 60-80; Рыбаков Б. А. Древние русы. С. 23-104; Мавродин В. В. Происхождение названий "Русь", "русский", "Россия". Л., 1958; Толочко П. П. Древняя Русь. Киев, 1986. С. 31; Vernadsky G. The Origin Р. 167-179, 333-339 (наряду с выделением "второй руси", пришедшей с Рюриком. Ср. гипотезу В. А. Брима о независимом происхождении корней "рос-" и "рус-": Брим В. А. Путь из варяг в греки // Изв. АН СССР. VII сер. Отд-ние обществ. наук. Л., 1931. № 2. С. 201-247); Idem. Ancient Russia. Р. 275-278; Riasanovsky A. A History of Russia. 3rd. ed. Oxford, 1977. P. 27-30]. Понимаемое как этноним, слово "русь" сопоставляется с рядом топонимов и этнонимов, частью засвидетельствованных начиная с I тысячелетия до н.э. античными и византийскими авторами в Северном Причерноморье, частью сохранившимися в топонимике до настоящего времени в Среднем Поднепровье.
Во-первых, устанавливается соответствие с этно- и топонимической основой, видимо, иранского происхождения (Абаев В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка. Л., 1973. Т. II. С. 435-437) ruxs/roxs — "светлый" (варианты: рокс-, рас-, ракс-, ракш-, рокш-, рош- и префиксированные аорс-, аракс-, арси-), ареал которой в V в. до н.э. — V-VI вв. н.э. охватывал Среднюю Азию, Северный Кавказ и Северное Причерноморье (Толстов С. П. Из предыстории. С. 39-59; Vernadsky G. The Origin. Р. 167-179).
Во-вторых, предполагается тождественность названия "русь" и гидронима Рось (др.-рус. Ръсь; правый приток Днепра) с производными названиями притоков Роська и Россава и топонимами Поросье, г. Родня и др. Этимология гидронима Ръсь считается неясной (Трубачев О. Н. Названия рек правобережной Украины. М., 1968. С. 237, 262). Высказанное В. Курашкевичем мнение о том, что оно родственно слову "русло", основано на приводимых им неточных чтениях (Россь, Росса = Русь, Урсь, без ссылок на источники), а объяснения возможности двоякого развития ъ > о/ъ > у он не дал (Kuraszkiewicz W. Ros // SSS. 1972. Т. IV. Cz. 2. S. 553).
