Вновь случай явного дипломатического лицемерия, причем ради убедительности отказа передать "жидкий огонь" варварам император не щадит даже памяти родного отца, Льва VI, который специальной новеллой (N 63) повелел ни при каких условиях не передавать это оружие иноземцам под страхом тягчайшей кары (Noailes Р., Dain А. Les novelles de Leon VI le Sage. Р., 1944. Р. 231-233). Константин VII вновь ссылается на "завет" Константина Великого, а не на указ отца. Этот пример "дипломатической лжи" особенно ярок потому, что в этом же трактате, в гл. 48. 28-32, сам Константин VII сообщает об изобретении "жидкого огня" неким Каллиником из Илиуполя в правление Константина IV (668-685) и об успешном его применении в 674-678 гг. против арабского флота в Мраморном море.

Может быть, лишь здесь, при ссылке императора на своих "дедов" и "отцов", можно усмотреть намек на упомянутую новеллу Льва VI. Впрочем, лично Константин вряд ли слушал на этот счет поучение отца (ему было шесть лет, когда тот умер; дед же Василий I скончался за 20 лет до рождения Константина). Под городом, где должен изготовляться "греческий огонь", имеется в виду, конечно, Константинополь, а под "изготовлением" — скорее всего, отбор нефти нужного качества (высокая степень возгонки) и техника обращения с кратко описанным выше устройством для метания "огня".

Сомнительный для византийской доктрины высшей власти в X в. тезис о равенстве императора перед канонами и законом с прочими подданными. В период, когда жил и правил Константин VII, уже господствовала идея, согласно которой василевс сам был "законом" и в его волеизъявлении его ограничивали лишь "страх божий" (т.е. правила христианской этики) и нормы нравственности (см.: Литаврин Г. Г. Византийское общество. С. 178-180; Советы и рассказы. С. 55-80). Видимо, эта идея высказана Константином VII все с той же целью усилить аргументированность своего отказа иноземцам передать им "греческий огонь" — мысль, возможно, удачная при подобной дипломатической акции, но опасная в ситуации внутриполитической нестабильности.

Принимаем конъектуру Д. Моравчика (добавление союза και).

Константин имеет в виду происки дьявола.

Стратиг — в широком смысле слова военачальник, в узком наместник, правитель административного округа (фемы — см. коммент. 1 к гл. 27), соединявший в своих руках гражданскую и военную власть (см.: Советы и рассказы. С. 141-343), а также комендант отдельного города или крепости (Glycatzi-Ahrweiler Н. Recherches. Р. 36-52).

Этот эпизод не известен по другим источникам. Все сказанное выше о дипломатических приемах, рекомендуемых императором в гл. 13, позволяет предполагать, что и данное описание является вымыслом (DAI. II. Р. 67).

Следующий ниже пассаж пользовался особенно пристальным вниманием исследователей. При этом отмечалось, что, согласно официальной византийской доктрине, вступать в родство через брак представителей молодого поколения императорской династии с членами правящих домов любых иных (даже христианских) держав (в том числе и с Каролингами) означало нарушить один из важных принципов имперского правопорядка. Однако на практике такого рода нарушения были довольно многочисленными, и Константин отмечает далеко не все из них (DAI. II. Р. 67).

Важное пояснение, какие народы из "северных" имеет в виду Константин VII: это "неверные и нечестивые" народы, т.е. не христианские (см. преамбулу к коммент. к гл. 13).

Принимаем конъектуру Ст. Кириакидиса: εις ("в") вместо η("или").

И в данном случае ссылка на Константина Великого фиктивна: Трулльский собор, запретивший браки членов императорской семьи с иноземными правителями, состоялся в 691-692 гг. — через три с половиной века после смерти Константина I.

Р. Дженкинз справедливо отмечает, что Константин VII сознательно играет здесь на двойственности значения слова εθνος — вообще народ, но также народ языческий, нехристианский (DAI, II. Р. 68). Позиция императора здесь явно не четка и не корректна: фактически он (за одним исключением, о котором — см. след. коммент.) выступает против заключения браков с иноземцами вообще, вступая в противоречие с решением Трулльского собора, где есть оговорка, что если "иноземец" является правоверным христианином, то брак не возбраняется (DAI. II. Р. 68).

Исключение для франков в устах Константина VII вполне понятно: его сестра по отцу Анна была замужем за Людовиком Слепым, а его сын Роман II с 944 по 949 г. был женат на Берте-Евдокии, побочной дочери Гуго Арльского (вплоть до ее смерти) (см. преамбулу к коммент. к гл. 26). Пытаясь обосновать свою позицию, император ссылается на то, что Константин Великий "вел род из тех краев", что браки между франками и ромеями были частыми и что род франков благороден и покрыт славой. Однако Константин Великий родился в Нише, т.е. вел род не "из тех краев". Точнее представлено дело в написанной в 949 г. монодии на смерть невестки Константина VII Берты, где указаны подлинные причины франко-византийских династических связей: желание обрести политических и военных союзников в лице западных государей. У Константина VII было три дочери, поэтому вполне вероятно, что он в 945-952 гг. получал неоднократные предложения о вступлении через них в родство с правящими домами "северных варваров", в частности с венгерскими архонтами и с древними росами (Святослав был, кстати говоря, примерно одного возраста с дочерью Константина VII Феодорой).

По-видимому, этот мнимый "грех" Льва IV, по мысли Константина VII, был гораздо менее тяжек, чем его вольное обращение с императорскими регалиями: из-за женитьбы на хазарке он оказался "вне страха божия", а за самовольное использование царского венца был немедленно наказан смертью. Как было сказано (см. коммент. 28 к гл. 13), Константин VII ошибается, приписывая брак с хазаркой Льву IV. Знаменательно, однако, что и выше, и здесь автор умалчивает о предварительном (перед выходом замуж) крещении хазарки — жены Константина V. Тот факт, что сам хазарский народ и его хаган не только после этого союза не стали христианами, но и приняли в конце VIII в. иудаизм, мог дать повод к резкому осуждению упомянутой женитьбы, по крайней мере в последующей историографической традиции, которой следует и Константин VII.

Константин VII называет здесь наиболее вескую причину враждебности к Льву IV: его приверженность иконоборчеству. После окончательного восстановления иконопочитания в 843 г. память иконоборческих императоров ежегодно предавалась церковной анафеме (DAI. II. Р. 68).

Снова то же умолчание о крещении хазарки, принявшей имя Ирины, до брака ее с Константином V. Сознательное ли это умолчание, или Константин VII не знал об акте крещения — дилемма, которую мы склонны решать скорее в пользу первого предположения.

Далее следует явно враждебный выпад Константина VII против своего тестя Романа I Лакапина (920-944). Сначала регент при малолетнем Константине VII, Роман добился его брака со своей дочерью Еленой в 919 г., через год был коронован как соправитель Константина VII, а в период между 20 мая 921 и 24 декабря 924 г. короновал также своих собственных сыновей Христофора, Стефана и Константина. При этом Христофор получил более высокий ранг, чем законный наследник престола Константин VII, как убедительно показал Г. Острогорский (Ostrogorsky G. Geschichte. S. 225, Anm. 1). Константин VII был таким образом оттеснен на третье место и не имел реальной власти вплоть до низложения Лакапинидов. См. Введение.