Обычное при византийском дворе того времени обобщенное и обыденное наименование императорской короны — термин, не имеющий технически точного значения. По мнению Р. Дженкинза, фраза "венцы у вас называются камелавкиями" написана Константином — во избежание неясности или недоразумения — скорее для византийцев (для сына), чем для "варваров", поскольку "варвары" именовали просимую ими корону не "камелавкией", а "стеммой", хотя имели при этом в виду именно ту "камелавкию", которую тогда носил император (DAI. II. Р. 64-65; Piltz E. Kamelaukion et mitra. Insignes byzantins imperiaux et ecclesiastiques. Uppsala, 1977. P. 99 sq.).

Вновь сознательная фальсификация, так как и одежды, и регалии императора как предметы не имели наследственного характера и не передавались от императора-предшественника к его преемнику: они и подновлялись, и целиком заменялись трудом ремесленников императорских мастерских.

Император Константин I Великий (324-337) принял крещение только перед смертью, так что, говоря о его воцарении по воле божьей, Константин VII следует позднейшей христианской традиции, а не историческим фактам. Около середины VIII в. в византийской официальной доктрине Константин Великий стал непревзойденным образцом повелителя империи, "идеальным государем", основателем Нового Рима и самой христианской державы (см.: Чичуров И. С. Место "Хронографии" Феофана в ранневизантийской историографической традиции (IV — нач. IX в.) // Древнейшие государства на территории СССР, 1981 г. М., 1983. С. 64-138; Он же. Традиция. С. 95-100; Он же. Теория и практика византийской императорской пропаганды (поучение Василия I и эпитафия Льва VI) // ВВ. 1988. Т. 49). Эта идея имела в то время господствующий характер в византийском обществе; какие-либо "заветы" и установления, приписываемые Константину, трактовались как имеющие непререкаемый авторитет. Эта идея прокламировалась и пропагандировалась византийцами и среди "варваров". Поэтому ссылки Константина VII на "заветы" Константина Великого — обычный для византийской литературы метод аргументации (по сути дела фиктивной) как наиболее верное средство для обоснования отказа правителям "варварских" народов в их домогательствах.

Имеется в виду св. София в Константинополе. Лишь незначительная часть императорских инсигний и одеяний хранилась в этом храме, в основном же — в царском вестиарии (гардеробе) и китоне (царской сокровищнице), а также тронном зале — Хрисотриклинии Большого императорского дворца. Регалии власти и парадное облачение использовались императором не только по церковным праздникам, но и в праздники светского характера и при торжественных приемах. Патриарх при этом не выбирал для императора того, что было положено для случая. Выбор регалий и одеяний и самый ритуал облачения были зафиксированы в специальных церемониальных правилах этикета, систематизированных почти одновременно с написанием труда "Об управлении империей" в царском обряднике — "О церемониях византийского двора" (Const. Porph. De cerem. I, 35) (DAI. II. Р. 65-66).

Греч. υπηρετηςозначает "прислужник" и даже "раб". Константин сознательно использует этот термин, чтобы усилить свою аргументацию: он абсолютно не волен нарушить издревле заведенный священный порядок.

Престол (алтарь) св. Софии, стоявший в храме при Константине VII, был сооружен во времена Юстиниана I, в период между освящением св. Софии и смертью этого императора, в 536-565 гг. т.е. никак не был связан с Константином I. Данных о том, что на этот престол была перенесена какая-либо надпись, дошедшая от времени Константина Великого, нет. Сохранившиеся же свидетельства о надписи на алтаре св. Софии не имеют никакого отношения к трактуемому сюжету (см.: DAI. II. Р. 66).

Сознательное преувеличение роли имперского синода (совета архиереев при константинопольском патриархе) и синклита (совета высшей знати при императоре) все с той же целью — внушить "варварам", что император бессилен нарушить священные установления.

Имеется в виду император Лев IV, по прозвищу Хазарин (775-780). Прозвище это он получил не потому, что женился на хазарке, а потому, что являлся сыном хазарки, на которой был женат его отец Константин V (741-775). Но и Константин V женился на дочери хазарского хагана по повелению отца — Льва III Исавра (717-741), еще будучи наследником престола, при заключении договора с Хазарским хаганатом в 732 г. Иначе говоря, Константин VII ошибается, и на этот раз его ошибка — не преднамеренный обман: это попросту недостаточная осведомленность в отечественной истории.

Константин V (муж хазарки) умер в возрасте около 60 лет, по византийским понятиям — отнюдь не преждевременно. Умер он к тому же не в дворцовой постели после длительной болезни, а во время военного похода против болгар. Лев IV умер действительно молодым, однако его репутация никак не могла в глазах византийцев X в. пострадать от воспоминаний о каком-либо его предосудительном браке. Его жена, афинянка Ирина, сторонница иконопочитания, была в качестве регентши юного Константина VI фактической правительницей империи, в 787 г. она восстановила (как оказалось, временно) иконопочитание, т.е. официально отреклась от политики, столь сурово осуждаемой Константином VII (История Византии. Т. 2. С. 60-64).

Первые достаточно определенные свидетельства о клятве коронуемого императора восходят лишь к началу IX в., а не ко времени, последовавшему сразу за правлением Константина V или Льва IV. Даже если признать подлинной клятвой обещания Михаила I (811-813), о которых сообщает Феофан, то и в этом случае в его "клятве" не говорилось ни слова о том, о чем пишет Константин VII (см.: DAI. II. Р. 66).

В очередной "фикции", излагаемой Константином, верно лишь то, что в византийской официальной идеологии этого периода (характеризуемого как время безраздельного господства гражданской чиновной бюрократии) одной из высших добродетелей монарха признавалась приверженность к традиционным методам и формам правления, к соблюдению издавна заведенных порядков и, напротив, крайняя осторожность при юридическом оформлении или введении каких-либо "новшеств". Таково и воззрение Константина: о "новшествах" он упоминает и в своем Предисловии.

Венчанию императора патриархом придавалось огромное политическое и идеологическое значение, однако этот акт не являлся непременным условием обретения законных прав на власть: коронация могла быть осуществлена духовным лицом и более низкого ранга (см.: DAI. II. Р. 66).

"Жидкий", или "греческий огонь" — горючая смесь, основу которой составляла природная чистая нефть. Секрет жидкого огня состоял не столько в соотношении входящих в смесь ингредиентов, сколько в технологии и методах ее использования, а именно: в точном определении степени подогрева герметически закрытого котла и в степени давления на поверхность смеси воздуха, нагнетаемого с помощью мехов. В нужный момент кран, запирающий выход из котла в сифон, открывался, к выходному отверстию подносилась лампадка с открытым огнем, и с силой выбрасываемая горючая жидкость, воспламенившись, извергалась на суда или осадные машины врага (Haldon С., Byrne M. A Possible Solution to the Problem of Greek Fire // BZ. 1977. Bd. 70. S. 91-99). Применение "греческого огня" в конце VII-XI в. неоднократно приносило византийцам победу, особенно в морских сражениях. Горючая смесь не только испепеляла суда врагов, она горела также на воде, не позволяя спастись вплавь (залить ее можно было лишь уксусом — Liutpr. Antap. Р. 84). Указанные выше условия применения этого грозного оружия предполагали у "мастеров" дела (см. коммент. 39 к гл. 31) высокую опытность и осторожность, так как находившаяся под давлением смесь была взрывоопасной. Гибель в бою "мастера" у сифона делала бесполезным и все устройство для метания огня, так как обращение с "жидким огнем" требовало длительных навыков. В IX-XI вв. его захватывали в сражениях болгары и арабы, но у них оно не нашло эффективного применения, как это было на имперском флоте. В 941 г. при нападении князя Игоря на Константинополь его флот был уничтожен "греческим огнем", что оставило глубокий след в памяти восточных славян (см.: ПСРЛ. Л., 1926. Т. 1, вып. 1. С. 44-45). Вполне резонно предположение авторов лондонского комментария, что именно Русь во время переговоров о мире в 944 г. могла просить у Романа I, а затем, в 945-952 гг., у Константина VII предоставить ей данное оружие (DAI. II. Р. 66). Ведь при заключении договора речь шла не только о мире, но и о военном союзе: русские должны были оберегать интересы империи в Крыму, и это давало им моральное право на обладание "греческим огнем". Да и сам Константин пишет о том, что "огонь" "многократно просили у нас", т.е. во время уже его единоличного царствования. В последние годы Ф. Коррес, занимаясь проблемой "греческого огня" специально, пришел к выводу, что, во-первых, вопрос еще не нашел удовлетворительного решения и что, во-вторых, действие этого оружия преувеличено крестоносцами в их рассказах о нем на Западе (Κορρης Φ. 'Ο προβληματιστος γυρω απο το υγρο πυρ των Βυζαντινων // Βυζαντιακα. 1983. T. 3. Σ. 123-124. Idem. "'Γυρον πυρ". "Ενα οπλο της βυζαντινης ναυτικης τακτικης. Θεσσαλονικη, 1985). Заметим в связи с этим, что преувеличения в таком случае были сделаны прежде всего в самой византийской хронографии, начиная с Феофана, а не крестоносцами XI-XII вв.