Единственный раз в этом сочинении Константина (гл. 50.66) этноним "славяне" встречается в форме Σολαβοι. Видимо, это в данном случае след особого источника — может быть, донесения Льва Агеласта.

Поведение милингов и эзеритов при вторжении слависианов и во время мятежа Платипода отличали две особенности: во-первых, они сохраняли нейтралитет, не присоединяясь ни к одной из сторон и не опасаясь какой-либо из них; во-вторых, они дали понять императору, что его неуступчивость может толкнуть их в лагерь врагов империи. По-видимому цели мятежного стратига не имели ничего общего с интересами славян на Тайгете. Не желали они почему-то присоединяться и к слависианам, может быть, имело значение и пережитое ими недавнее разорение во время борьбы с Кринитом Аротрой. Былая невысокая дань и военная служба в фемном войске представлялись им наиболее благоприятной формой их подданства империи — добиться восстановления этих условий они и решили, используя затруднения правительства в его пелопоннесских делах. Любопытно, что подобный случай имел место и в 1066/67 г.: восставшие в Фессалии болгары и влахи требовали от Константина X ликвидации налоговых надбавок как условия прекращения мятежа (Советы и рассказы. С. 260. 17-23, 535 и след.). По-видимому, оба славянских племени, состоявшие в длительном союзе, уже убедились в том, что ни мятеж Платипода, ни хозяйничанье слависианов не продлятся долго. Посольство милингов и эзеритов отправилось к Роману I скорее всего весной-летом: важно было получить льготу до наступления времени внесения в казну всевозможных платежей и даней. Константин пишет (и это, возможно, имеет значение) о вероятном присоединении не милингов и эзеритов к слависианам, а наоборот — слависиан к милингам и эзеритам.

Термины συμπαθηθηναι ("простить") и προσθηκας ("добавки") здесь употреблены в их обиходном, а не в техническом значении (Литаврин Г. Г. Еще раз о симпафиях и класмах налоговых уставов X-XI вв. // Byzantinobulgarica. 1978. V. Р. 73-94).

Еще одно указание на то, что силы милингов и эзеритов были значительными: по смыслу слов Константина, если бы к ним присоединились слависианы, то это означало бы "гибель этой фемы", т.е. потерю ее Византией.

О хрисовулах см. коммент. 33 к гл. 43. Этот хрисовул находился, видимо, в распоряжении автора главы.

Размеры дани, следовательно, стали вновь такими, какими они были 100 лет назад, тогда как в это время (в первой трети X в.) полнонадельное крестьянское хозяйство (а большинство хозяйств милингов и эзеритов подходило, по нашему мнению, под эту категорию) уплачивало в качестве налога от 1 до 3 номисм (Литаврин Г. Г. Византийское общество. С. 204 и след.). Если бы каждый двор в поселениях милингов уплачивал только номисму, то и тогда все их племя исчислялось бы только 60 домохозяйствами, что невозможно. Речь здесь идет, конечно, не о регулярном государственном налоге. Ср. коммент. 18 к гл. 50.

Пассаж о крепости Майна (см. коммент. 4 к гл. 50) был предусмотрен, судя по названию главы, еще до ее написания (см. выше преамбулу к коммент. к гл. 50). Объединение этого сюжета с рассказом о милингах и эзеритах обусловлено тем, что, как и славяне, жители крепости не столь давно были подчинены империи и имели — даже под ее властью — статус, отличающий их от прочих подданных василевса.

Обычно в литературе (Runciman S. Emperor Romanus. Р. 72; DAI. II. Р. 167; Zakynthinos D. Byzantinische Geschichte. S. 4) термин 'Ρωμαιοιмпереводят словом "ромеи", понимая под ним подданных империи, а в данном случае — истинно греков. Нам не представляется такое толкование единственно возможным в этом месте. Константин, правда, предугадывал возможную путаницу и вводит в гл. 29-33, 35 и 36 специальный термин для обозначения древних римлян — 'Ρωμανοι ("романы"). Но в ряде случаев он нарушает этот порядок: в гл. 29.72-73 он транскрибирует латинское слово, замечая, что так оно звучит на "языке ромеев" (Ρωμαιων); несколько раз он обозначает и римлян эпохи правления Диоклетиана также как 'Ρωμαιοι (гл. 53.6, 46, 47 etc). Сознавая эту небрежность, в одном месте сам Константин обронил замечание, [что] имеет в виду "римлян, которых император Диоклетиан переселил из Рима" (гл. 33.4-6). Иначе говоря, отнюдь не абсолютно ясно, словом "римлян" или "ромеев" следует переводить здесь термин 'Ρωμαιων: речь могла идти и о потомках подлинных римлян, так как здесь же дан еще и эпитет — "древних". Мало того, у византийских авторов термин "ромеи" неизменно имеет и конфессиональную нагрузку (предполагает именно христиан, подданных христианской империи). Мог ли император обозначить этим словом язычников-греков? В гл. 24.9 он также называет их, как делали обычно и другие авторы X-XII вв., "эллинами", т.е. язычниками. Язычниками ("эллинами" — гл. 50.73, 75) именует он здесь и ромеев Майны. Мы не решаемся определенно утверждать, говорится ли здесь о потомках древних греков, не знавших христианства в этом захолустном уголке, или о потомках древних римлян (латинян), которые поселились на Пелопоннесе уже в I в. н.э.

Указывая на тот факт, что Константин в тщательно отредактированном им самим жизнеописании своего деда Василия I не упоминает о крещении при нем жителей Майны, исследователи ставят это известие под сомнение (DAI. II. Р. 187). Но такое умолчание легко объяснить незначительностью в глазах автора этого события — на фоне широкой и успешной политики христианизации основателя Македонской династии. Сам же Р. Дженкинз приводит свидетельства Генесия и житийной литературы, что традиции язычества стойко держались в районе Майны до Льва VI (DAI. II. Р. 187).

Упоминание об оливах показывает, что жителям Майны принадлежали окружавшие город земли, а недоступным был только тот район на южном крае Пелопоннеса, где был расположен сам город Майна.

Р. Дженкинз отмечает неточность в локализации Майны Константином: город лежал не на краю ("у грани") мыса Малея, а в его западной части. Может быть, недоступность этого района для имперских властей отчасти объяснялась тем, что с севера мыс "прикрывали" поселения эзеритов.

Перечень обязательств жителей Майны сходен с тем, который был приведен выше в отношении милингов и эзеритов. Ср. коммент. 18, 42 к гл. 50.

С "давних времен" означает здесь как будто годы правления Василия I (867-886), когда майниоты были подчинены и крестились.

Видимо, восстания милингов и эзеритов никак не отразились на жизни майниотов, связанных в смутные периоды на Пелопоннесе с властями провинции морскими коммуникациями. Денежные обязательства жителей Майны перед фиском обозначены, как и в случае с милингами и эзеритами, термином "пакт". Согласно Лампсакской писцовой книге, небольшой приморский город в конце XII — начале XIII в. насчитывал 173 домохозяйства (Литаврин Г. Г. Византийское общество. С. 117-122). Вряд ли Майна X в. была крупнее Лампсака. Закономерно допущение, что пакт в 400 номисм предполагал в среднем более двух золотых монет с каждого городского дома. Известно, что в X-XI вв. с каждых 30 масличных деревьев взималась 1 номисма (Там же. С. 205). Но майниоты имели, конечно, помимо оливковых садов, и рыбные "стаси" ("эпохи"), и ремесленные предприятия. Но в данном случае чиновники фиска не облагали в городе, как обычно в других районах, каждого домохозяина в соответствии с индивидуальной оценкой имущества. На это указывает и цельность круглой суммы пакта (400 номисм), и ее неизменность "с давних времен" до момента написания главы. Горожане, следовательно, сохранили некоторую автономию (как милинги и эзериты) и сумму пакта раскладывали по городским (пригородным?) подворьям самостоятельно.