Ловцы раковин и изготовители пергамена, видимо, вообще были в привилегированном положении в силу важности их профессий для государства: из раковин особого вида моллюска изготовлялась пурпурная краска, предназначенная для расцветки именно императорских одеяний; в пергамене же нуждались многочисленные правительственные учреждения (DAI. II. Р. 205). Пергамен изготовляли по преимуществу из телячьей кожи. Можно, таким образом, думать, что пелопоннесцы (в том числе славяне?) разводили и имели не только лошадей, но и много крупного рогатого скота — необходимое условие для производства и пергамена, и седел.

Вернемся теперь к общему в гл. 51 числу реквизированных и снаряженных коней — одна тысяча. Как следует из документального материала гл. 52, все эти кони были собраны только из хозяйств духовной и светской знати. Как уже отмечалось (см. коммент. 2 к гл. 52), доля духовенства здесь вряд ли составляла более 10%. Конь, в особенности боевой, ценился в Византии X в. в несколько раз выше рабочего вола — от 4 до 12 номисм (Литаврин Г. Г. Византийское общество. С. 147-148, 232). А здесь идет речь еще о полностью снаряженных боевых конях. Даже если мы оценим каждого такого коня в 8-10 номисм, табун в тысячу лошадей можно оценить в 8-10 тысяч номисм, т.е. не меньше, чем было взыскано с воинов фемы (кентинарий = 100 литр = 7200 номисм). Если телос с полнонадельного крестьянина составлял 4,166% его имущества (Schilbach E. Byzantinische metrologische Quellen. Dusseldorf, 1970. S. 50.1-10), т.е. 1/24 от официальной оценки, и равнялся 1 номисме, то крестьянский тягловый двор оценивался в 24 номисмы. Однако по императорским новеллам X в. известно, что хозяйство состоятельного налогоплательщика оценивалось в 50 номисм — речь идет как раз о том времени, когда была произведена реквизиция на Пелопоннесе. Как выше сказано, денежный побор был сделан по норме, в 5 раз превышающей норму взыскания регулярного налога (см. коммент. 1 к гл. 52). Если принять такую же пропорцию (как в оценке крестьянского имущества и в норме реквизиции по отношению к регулярному налогу) применительно к владениям представителей знати, то недвижимое имущество протоспафария нужно оценить примерно в стоимость шести полнонадельных крестьянских дворов. В самом деле: протоспафарий поставил три снаряженных коня, стоивших вместе около 30 номисм. Имение же его соответственно оценивалось в сумму от 150 до 300 номисм. Но не следует забывать, что уже в это время и сбор регулярных налогов, и чрезвычайные поборы с представителей знати осуществлялись нередко по льготным нормам. Так или иначе, но можно предполагать, что в правление Романа I пелопоннесская знать, как и динаты прочих фем империи, переживала период быстрого роста своих земельных владений. Упоминания о неимущих военнообязанных крестьянах подтверждают это положение: именно Константину VII пришлось издавать специальную новеллу с целью помешать разорению стратиотов, среди которых появилось немало "складчиков" и "сокопейщиков", способных выставить и снарядить одного воина только объединенными усилиями.

В число подвергнутых денежному побору за отказ от участия в походе входили лишь пешие фемные воины. Моряки с их морскими стратиями (земельными наделами, связанными с обязательным несением военной службы) не имели права выбирать между походом или уплатой денег. Кроме того, не все свободное полнонадельное крестьянство было военнообязанным. Хозяйства крестьян, приписанных к ведомству дрома, поставщиков угля для железоделательных печей, определенных видов продуктов для столицы и т. д., не несли военной службы. Поэтому сумма, собранная с пехотинцев фемы, может дать представление не об общем числе крестьянских хозяйств свободных налогоплательщиков на полуострове, а лишь об общих размерах войска фемы. Если бы все воины были состоятельными, то 7200 номисм составились бы от взносов 1440 домохозяев. Если, напротив, все воины были бы "совершенно неимущими", то эту сумму можно было бы собрать с 2880 домохозяев. Следовательно, пешее фемное войско Пелопоннеса исчислялось цифрой между этими двумя крайними показателями. Мы считаем, что не слишком погрешим против истины, если допустим, что неимущим был примерно каждый 8-й — 10-й воин. В таком случае войско фемы было равно приблизительно 1500 воинам.

Текст гл. 53.1-491, вероятнее всего, не принадлежит Константину, но представляет собой беллетризированную подборку выписок из местных херсонских хроник античного и позднеантичного времени (Шестаков С. П. Очерки. С. 5; IOSPE. I. № 344; Ростовцев М. И. Сириск — историк Херсонеса Таврического // ЖМНП. 1915. Т. 43, вып. 2. Отд-ние классич. филол. С. 151 и след.; Струве В. В. Древнейший источник СССР // Этюды по истории Северного Причерноморья, Кавказа и Средней Азии. Л., 1968. С. 147 и след.; Латышев В. В. Жития. С. 12-16). На это указывает, например, зачинное упоминание имен семи херсонских "венценосцев и протевонов", т.е. первых архонтов. Скорее всего, подборка должна была служить источником для Константина, однако использована им не была, а затем вошла в текст в непереработанном виде. Текст распадается на пять сюжетов. Первый (стк. 1-123) повествует о войне Савромата с римским полководцем Константом (Констанцием Хлором?) в Азии. Во втором (стк. 124-161) говорится о борьбе херсонитов по приказу Константина Великого против "скифов". Третий (стк. 162-178) рассказывает о выступлении боспорца Савромата, внука Савромата, против Херсона, завершившемся победой херсонитов. Четвертый (стк. 179-233) описывает неудачную попытку "другого" Савромата взять реванш у херсонитов, во главе которых стоял Фарнак. И, наконец, пятый (стк. 234-492), наиболее крупный и сильно беллетризированный, сообщает о подвиге Гикии, дочери херсонского "венценосца и протевона" Ламаха, спасшей родной город от происков своего мужа, сына боспорского правителя Асандра. Хронологическая атрибуция сюжетов не совсем однозначна. Предложенная самим текстом гл. 53 временная последовательность явно несостоятельна, что, начиная с Т. Моммзена (История Рима. М., 1949. Т. 5. С. 270, примеч. 1), объявившего весь текст "херсонесскими сказками", надолго оставило этот источник за пределами интересов исследователей (Сапрыкин С. Ю. Асандр и Херсонес. С. 49). Благодаря статье Р. Гарнетта, констатировавшего реальную основу не только первых четырех сообщений, но и сюжета о Гикии (Garnett R. The Story), связав его с боспорским царем Асандром и отнеся его ко второй половине I в. до н.э. (Белов Г. Д. Херсонес Таврический. С. 98 и след.; Анохин В. П. Монетное дело Херсонеса. С. 74-76; Зубарь В. М. Из истории. С. 120-123; Сапрыкин С. Ю. Асандр и Херсонес. С. 48-57), изучение памятника продолжилось, хотя и со слабой интенсивностью. События первых четырех сюжетов датируются рубежом III-IV вв. и первыми двумя третями IV в. Нижнюю границу Я. Харматта, сопоставивший текст гл. 53 с сасанидской надписью из Пайкули, помещает в 291-293 гг. Долго оставался спорным вопрос, какие реально северопричерноморские племена имеются в виду под савроматами (сарматами) и скифами в трактате Константина. Исследователи прошлого считали их готами. Ныне возобладало мнение, что это — подлинно сарматы.

Диоклетиан, римский император 284-305 гг. Ср. коммент. 3, 49 к гл. 29.

Редкое греческое имя зафиксировано херсонской эпиграфикой один раз для III в. (Шангин М. Некоторые надписи Херсонесского музея // ВДИ. 1938. № 3. С. 80, № 10). Патронимик от него встречается в двух надписях из Одессоса (IGBR. I2. Р. 115-116, № 52в; Р. 139, № 79 bis в форме род. пад. на -α, характерной и для боспорской эпиграфики (КБН. С. 814-815). О протевонах см. коммент. 32 к гл. 42.