— Увы, Алехандро, ты снова ошибаешься, — голос Диего стал более жёстким. — Ты нарушил Закон. Ты похитил моего сына, подверг его пыткам, угрожал убийством без весомых оснований. Ты недостоин вести за собой картель.

— Основания у меня были. Себастьян сам признался...

— Что предал тебя по моему приказу? — перебил он. — Я уже сказал — это ложь. А твои преступления задокументированы. Похищение, пытки... И, кроме того, ты ослушался моего приказа не трогать Андреа Мартинеса. Ты пытался похитить его дочь. Или это ты тоже станешь отрицать?

— Нет, не стану. Но объясни мне тогда, — сжал я кулаки, — почему тебе так дорога семья Мартинесов, если они, по твоим же словам, причастны к гибели Виктора?

— Del Iudas Negro чтит справедливость, — холодно произнёс Диего. — Мы не караем тех, кто не доказал свою вину. Мы караем виновных, но не их детей и женщин. Hasta que sepamos la verdad — пока не узнаем правду — крови не должно пролиться. Сначала нужна истина, Алехандро. И только потом расплата.

— Восемь лет ты ищешь истину! — взорвался я. — Восемь чёртовых лет ты ни хрена не сделал!

— Я делал, — оборвал он. — И продолжаю делать. Уже сейчас я знаю, кто стоит за смертью Виктора. Но твоя вспыльчивость чуть не разрушила всё, над чем я работал. Нам нужно биться с врагами, Алехандро. А не друг с другом.

Последние слова он почти выкрикнул. Пятеро Hijos de Judas за моей спиной напряглись, будто воздух сгустился перед грозой. Я чувствовал: семена сомнений начали прорастать.

— Лжёшь! — прорычал я, с трудом сдерживая желание швырнуть телефон об стену. — Прячешься за красивыми словами. Но в глубине души ты мечтаешь о власти, которая по праву крови принадлежит мне!

— По праву крови, Алехандро. Но не по праву чести. Ты сам опозорил себя. Ты сам доказал свою несостоятельность. Но я, как твой дядя и мудрый лидер, предлагаю мир. Откажись от своих притязаний. Признай меня единственным главой Del Iudas Negro — и...

— Слушай сюда, мудрый лидер, — прошипел я в трубку. — Если у тебя ещё остались мозги, остановись. Признай свои грехи перед братьями и передо мной лично. Может быть, я тогда пощажу тебя ради твоего сына, который остался верен мне, картелю, крови и чести. Иуда видит. Иуда даёт.

— Алехандро...

— Я не закончил! — рявкнул я. — У тебя два дня. Встречаемся в условленном месте на Юкатане. Все локальные главы будут свидетелями. Не явишься — значит признаешь свою вину. У тебя есть время подготовить чистосердечное признание. До встречи, tío.

Я оборвал вызов и тяжело задышал. Кабинет погрузился в мёртвую тишину. Я слышал только бешеный стук собственного сердца. Успокоившись немного, обвёл взглядом всех присутствующих.

— Вы всё слышали?

Кто-то кивнул молча. Кто-то тихо пробурчал подтверждение.

Я повысил голос:

— Вы все слышали?!

— Sí, Алехандро.

— Sí.

— Sí…

Ответы не были уверенными. Я слышал в них дрожь. Но никто открыто не выразил сомнения. Уже прогресс. Хоть я и знал, что в течение следующих двух суток многое ещё может измениться.

— Готовьтесь, hermanos, — сказал я. — Впереди тяжёлая работа.

Мужчины кивнули и стали расходиться. Я задержал Себастьяна:

— Останься.

Он остановился у двери, дождался, пока последний Hijo de Judas выйдет, и тихо закрыл её. Подошёл ко мне.

— О чём говорил твой отец? — спросил я в упор. — За что ты ему мстишь?

Себастьян глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Ты знаешь, что моя мать умерла, — наконец заговорил он.

— Знаю, — кивнул я. — Тебе тогда было шесть лет.

— Да. Но мало кто знает, как она на самом деле умерла, — он посмотрел мне в глаза. — Мой отец убил её. На моих глазах. За измену. А всем остальным сказал, что она сама наложила на себя руки. Но я-то видел всё сам. Мне было шесть, но я запомнил.

Он замолчал на секунду, а затем добавил:

— Потом, когда я вырос, я спросил его. Отец сказал, что действовал по чести. Что мать предала его. Путалась с другим мужчиной.

— И ты ему поверил?

— Он — мой отец, — Себастьян выговаривал каждое слово, будто раз за разом спускал курок. — Я обязан был верить.

Он отвернулся и двинулся к выходу.

Я окликнул его:

— Себастьян.

Он вновь остановился.

— Cazador, сейчас ты веришь своему отцу?

— Сейчас я верю себе, — спокойно ответил Себастьян и вышел за дверь.

Алехандро вернулся только поздним вечером. Усталый, напряжённый, словно наглухо запертый внутри своих мыслей. Я знала: сегодня у него были очередные важные переговоры, а завтра предстояла та самая встреча, которая должна была поставить точку в споре двух сторон... Или превратиться в искру, разжигающую открытую войну внутри братства Del Iudas Negro и всей Familia de la Sangre.

Целый день я провела в молитвах. Даже попросила охранника отвезти меня в католический храм, чтобы там, перед образом Святой Марии молить о милости у Господа. Наверное, мои мольбы казались странными, даже глупыми, иррациональными, как ни посмотри. Но ведь Бог любит всех своих детей, даже самых заблудших. И я молилась. Молилась о здравии. Для всех.

Для Алехандро. Для Себастьяна. Для моей мамы. Для Терезы. Для Андреа Мартинеса. Для всех Hijos de Judas нашего картеля.

Пусть воцарится мир. Пусть победит любовь и милосердие. Пусть никто не погибнет...

Наивно. Я знаю.

И потому я не стала рассказывать Алехандро о своей маленькой вылазке. Сейчас мой свирепый патрон уже не ограничивал мою свободу в передвижении. Если не считать обязательной охраны в виде двух молчаливых теней с автоматами под куртками. Я понимала — так надо. И не противилась.

Вместо этого я бросилась к Алехандро, как только он зашёл в спальню, обвила его руками и подарила нежный поцелуй. В эти моменты, когда наши губы сливались в едином порыве, я чувствовала себя самой счастливой женщиной на всём белом свете. Все тревоги отступали, а мир вокруг словно замирал, оставляя только нас двоих.

— Ты ужинала? — спросил он, не отпуская меня.

— Нет. Я ждала тебя.

— Отлично. Я как раз заказал еду. Скоро принесут.

И вправду, через пару минут раздался стук в дверь гостиной. Я поспешила открыть. Слуга в белоснежной форме вкатывал перед собой столик, уставленный серебряными крышками, под которыми угадывались горячие блюда. Он молча сервировал нам ужин на балконе.

Мы находились в роскошном поместье в горах недалеко от Пуэрто-Вальярты. Особняк утопал в зелени сада: заросли буйной бугенвиллии, ароматный жасмин и стройные кипарисы. Высоко в небе медленно плыли сизые облака. Горный воздух оставался прохладным даже в самую душную мексиканскую ночь. Райское место — если бы не знать, почему мы здесь и что нас ожидает впереди. Но я отгоняла тревожные мысли. Сейчас был только он — мой Алехандро Герреро, пленивший не только меня, но и моё сердце. И я ни на миг об этом не жалела.

Мы сели за стол. Слуга налил в тонкие бокалы шампанское и бесшумно исчез. Я посмотрела на свою тарелку — и обомлела.

— Т..тако?! — еле выговорила я, словно забыла родной язык. — Настоящие такос аль пастор?

— Да, mi vida. Тут поблизости есть несколько отличных мексиканских закусочных, — усмехнулся Алехандро. — И даже нашлись те, кто готовит ещё вкуснее, чем на улицах Лос-Анджелеса.

— Ты не пробовал такос на улицах Лос-Анджелеса, — заметила я со смехом.

— Поверь, на родине этот вкус заиграет совсем другими красками.

Я улыбалась так, будто мне вручили ключи от рая. Хотя в тот миг так оно и было. Потому что дело было вовсе не в еде — а в том, что Алехандро запомнил.

Он помнил ту ночь, когда не смог убить меня. И я — не смогла противостоять ни его воле, ни собственному сердцу. Уже тогда. Уже тогда моя душа отозвалась на его прикосновения, на его взгляд. Уже тогда я знала: для меня не будет никого дороже.

Я с упоением принялась за тако — и, признаться, они были прекрасны. А вот Алехандро, кажется, остался равнодушен.