— Он был в аэропорту, — упрямо повторил голос. — Никакой ошибки. Мы его видели. Это был Себастьян.

Я замолчал. Что Себастьян там делал? И почему он ничего не сказал?

Ответ мог знать только один человек...

— Алехандро? Будут ещё распоряжения?

— Пока нет, — отрезал я и сбросил вызов.

Несколько минут сидел, молча уставившись в пустоту, в голове клубились чёрные мысли.

— Что-то случилось? — тихо спросила Евангелина.

Я обернулся. Так мне хотелось побыть с ней, увидеть её, что я даже вернулся раньше на яхту. И так быстро, так безжалостно всё прерывалось.

— Ничего серьёзного, — буркнул я и отвернулся, скрывая ложь.

Евангелина села рядом, обняла меня. Я колебался, а потом притянул её к себе, уткнулся лицом в её нежные белые волосы, вдохнул их запах. И стало немного легче. Не до конца. Не полностью. Но клокочущая ярость немного сбавила обороту.

— Хочешь побыть один? — спросила она мягко.

— Нет. Останься.

— Хорошо.

Мы просидели так ещё долго — просто обнявшись, в молчании.

Когда принесли ужин, мы ели почти в полной тишине. И я был благодарен Еванелине за это. Без дополнительных пояснений она поняла, что лучше не говорить ничего. А Фрида так и не научилась чувствовать подобные вещи…

Фрида…

Я и не заметил, как сжал вилку настолько сильно, что побелели костяшки пальцев. Евангелина нежно накрыла мою руку своей. Я медленно выдохнул.

— Давай я поставлю музыку, — предложила она.

Я кивнул. Она ушла в каюту, и вскоре оттуда зазвучала лёгкая мелодия фортепиано — неспешная, словно дыхание после бури. Вернувшись, Евангелина снова села рядом.

— Спасибо, — сказал я тихо.

— Не за что, — скомкано улыбнулась она. — Можно я кое о чём попрошу?

— Конечно. Всё, что угодно.

— Помилуй Фриду.

— Что? — я не поверил ушам. — О чём ты?

— Алехандро, — с той же мягкостью продолжила она. — Я знаю, что ты считаешь, она заслуживает жестокого наказания, даже смерти. Может, она и впрямь виновата. Но, прошу, не убивай её.

— Фрида сидит в трюме, — прорычал я. — И будет сидеть, пока не сдохнет.

— Я тоже сидела там, — неожиданно резко сказала Эва. — И никому не пожелаю такой участи.

— И что ты предлагаешь? Выпустить её? Подарить ей ствол и патроны в придачу? Чтобы в следующий раз добила тебя?..

Я вскипел. Метнул вилку в сторону — она с грохотом упала на палубу. Вскочил и ушёл на террасу. Спустя некоторое время Евангелина подошла. Осторожно, как будто боясь потревожить меня, обняла сзади, со спины. В теле сразу разлилось тепло, но я сделал вид, что ничего не замечаю.

— Она уже наказана, — прошептала Евангелина.

— Чем это?

— Твоей нелюбовью…

Я медленно повернулся и встретился с ней взглядом. В её глазах было столько чистого, искреннего сочувствия… Столько, сколько я видел лишь однажды, в глазах той самой женщины, память о которой я хранил на дне души — в глазах моей матери, Марии.

Совпадение это или нет, но Эва тоже носила имя той же святой. И в образе Евангелины-Марии я снова и снова видел отражение моей мамы.

Я покачал головой, чувствуя, как нежность разливается по венам. Даже сопротивляясь этому, так и не сумел искоренить из себя это чувство.

— Ты слишком добрая.

— В мире, где так много боли, невозможно быть слишком доброй, Алехандро, — ответила Эва. — Добро — это крупицы золота на весах, где преобладает зло.

Я невольно улыбнулся. Обнял её крепче. Поцеловал.

Долго, медленно, глубоко, пока голова не закружилась от нехватки воздуха. И даже тогда не захотел останавливаться.

Белые стены. Белые потолки. Кафельный пол. И тишина. Та самая тишина, что бьёт куда больнее любой пули. Та, что медленно, мучительно выжигает изнутри всё живое.

Невыносимо.

Невыносимо ждать. Невыносимо быть связанным по рукам и ногам собственным бессилием. Невыносимо жить, не зная, что будет дальше. Я бы, наверное, уже сломался, если бы не уцепился изо всех сил за единственную ниточку надежды. Невесомую, почти призрачную. Но всё-таки настоящую.

С силой зажмурив глаза, я долго не решался заговорить. Слова застревали в горле, словно мелкие острые камешки. Наконец я справился с этим комком.

— Доктор сказал, что ты можешь меня слышать, — выговорил осторожно и тихо, положив свою ладонь на холодную неподвижную руку Сабрины. — Если это правда... Прости меня. За всё. Прости. Я виноват…

Слёзы саднили глаза, но я заставил себя моргать реже. Стараясь держать дыхание ровным, хотя лёгкие будто обернули колючей проволокой. Если где-то в этом мире и была справедливость, меня она обходила стороной, словно прокажённого.

Я выбрал не ту женщину в жёны. Любовь в Пенелопе так и не стала той любовью, что проникает в самое сердце, обволакивает душу. Зато именно такой любовью полюбил ту, которая никогда не могла быть рядом открыто, не скрываясь, не прячась по углам. И стал отцом девочки, которую её мать не имела права называть дочерью. И потом снова стал отцом — только для того, чтобы отказаться от своего ребёнка с самого начала.

Неправильно. Всё было неправильно с самого начала. Я поступил неправильно с каждой из своих любимых женщин. И теперь я терял их всех. Одну за другой.

Сначала исчезновение Эвы. Потом — взрыв в пригороде Монтеррея, в котором я чуть было не потерял навсегда Сабрину. А теперь…

Я закрыл глаза с такой ненавистью, болью и сожалением, будто хотел раствориться в этой темноте.

— Ты поправишься, — сказал я, сам не понимая, уговариваю ли Сабрину или себя самого. — Ты справишься. Я нашёл лучших врачей во всей Калифорнии. Они сделают невозможное. Клянусь тебе, Сабрина…

Но истина была безжалостной: никаких обещаний врачи не давали. Одни только туманные фразы, за которыми не имелось ничего, кроме отчаянного бессилия. Само по себе чудо, что Сабрина ещё дышала, пусть и с помощью аппарата искусственного дыхания.

Водитель погиб мгновенно. Бомба была заложена прямо под капотом. Если бы Сабрина сидела спереди, я не сидел бы сейчас здесь, не держал бы её за руку, не молился бы за неё. А если бы я пошёл вместе с ней, как планировал, не послушал бы её, возможно, и меня бы уже не было в живых.

Сабрина спасла меня. Ценой собственного здоровья, жизни и счастья. Всегда спасала...

— Ты меня спасла, — прошептал я, сжимая её пальцы так осторожно, будто они могли рассыпаться в пыль. — Пенни всё рассказала. Перед смертью. Прости меня... За всё...

Этой ночью мне позвонили из частной клиники, куда Пенелопа уехала на очередной курс лечения, чтобы оправиться после всех потрясений. Пенни ушла из жизни. Покончила с собой, оставив письмо, в котором признавалась: покушение было её заказом. Она заплатила за это убийство. Хотела расправиться со мной и Сабриной. Понимала, что рано или поздно моя охрана докопалась бы до правды. И она не смогла бы жить дальше, зная, что осталась совершенно одна. Пенни узнала правду, и это добило её. Окончательно.

Она всегда была хрупкой, как фарфоровая статуэтка. И в конце концов треснула — разлетелась на осколки. Реальность предстала перед голой и жестокой: Терри ей неродная дочь, а у меня уже много лет другая любимая женщина. И эта женщина подарила мне двух прекрасных дочерей, а Пенни так и не сумела стать матерью никому. Но хуже всего, наверное, стало окончательное осознание того, что наш брак, как был, так и остался договорным.

Да, за годы, прожитие вместе, между нами появилась какая-то привязанность. Но любви там не было. Никогда. По крайней мере, с моей стороны. Я любил только одну женщину — Сабрину. Мою Сабрину. Мать моих дочерей. Двух таких разных, но одинаково родных.

И всё же я скорбел. Скорбел по-настоящему. Пенни была частью моей жизни. Я заботился о ней. И я её не уберёг.

Не уберёг обеих женщин, что любили меня.

Теперь одна из них лежала на холодном столе в морге, а другая — здесь, в палате, где реанимационные аппараты делали за неё каждый вдох. И я не мог себя простить.