— Спасибо тебе, — прошептала я, глядя в его тёмные глаза.

— Это тебе спасибо, — ответил он, мягко касаясь моих губ.

— За что?

— За то, что даёшь мне верить в другой мир. Мир, где я не чудовище. Где я живой.

Я закрыла глаза, чувствуя, как его поцелуй становится жаднее, глубже, жарче. В животе всколыхнулась тёплая волна, быстро превращающаяся в бушующее море. Руки Алехандро становились всё требовательнее, всё неистовее, исследуя моё тело так, будто хотели запомнить каждую клеточку.

И этой ночью я позволила себе всё. Отпустила контроль. Стала ведомой. Стала его. Не заложницей. Нет. А добровольной пленницей, чьё рабство было сладким, как тёмный мёд. Желаемым. Единственно возможным.

Его губы легли на мои, будто клятва, будто печать. Горячие, решительные, властные. Он целовал меня так, словно хотел забрать с собой каждую мою боль, каждую слезу. Я ощутила, как его ладони — сильные, тёплые — скользнули по моей спине, обрисовывая линию позвоночника, словно запоминали меня на ощупь. В этом прикосновении было всё: власть, нежность, право собственности. И я позволила ему это право.

— Mi vida… — выдохнул он мне в губы, прижимаясь ближе. — Mi reina…

Пальцы Алехандро осторожно коснулись моего лица, провели по скуле, спустились к подбородку, и этот путь был мягким, как шелковая кисточка художника. Его ладонь легла на мою шею, и я прижалась щекой к его руке, как котёнок, нашедший наконец свой уголок тепла.

— Здесь больше нет никого, кроме нас, — сказал он тихо. — Только ты и я. Но, если захочешь, мы остановимся в любой момент.

— Нет, — прошептала я, всё ещё не открывая глаз, внимая его голосу, словно древнему заклинанию. — Я хочу стать твоей до конца.

И это было чистой правдой. Именно этой ночи я ждала всю свою жизнь. Ночи, где нет обязанностей, долгов, мести, прошлого. Есть только мы.

Его губы вновь нашли мои, на этот раз ещё настойчивее, и я ответила ему, отпуская на волю всё, что накопилось за долгое время боли, страха и надежд. Я обвила его шею руками, уткнулась лицом в его кожу, чувствуя аромат соли, дыма и чего-то дикого, первобытного, присущего только ему. Его пальцы проникли в мои волосы, сжали их у затылка — не больно, но властно, требовательно.

— Ты не представляешь, как долго я этого ждал… — шепнул он хрипло.

Я вздохнула, отдаваясь этой близости, этой жаркой, раскалённой тишине лачуги, где за тонкими стенами бушевал ветер, и море било в берег, словно вторя нашему дыханию.

Алехандро накрыл меня своим телом, сильным и тяжёлым, и я обвила его руками, доверяя себя ему целиком. Я чувствовала, как его дыхание становится горячее, прерывистее, и моё сердце билось в такт этому ритму, словно стараясь догнать его. За окном трещал сверчок, где-то вдалеке ухнула сова.

Алехандро целовал моё лицо, веки, губы, шею, будто запечатлевая меня в памяти. Его пальцы неспешно скользили по моим ключицам, по плечам, легко, нежно. И когда наши тела соединились, это было не актом страсти, а молитвой. Без слов. Без крика. Только дыхание, только взгляды, только небо за окном, где звёзды светили так близко, будто хотели коснуться нас.

В ту ночь я впервые ощутила, что значит быть не просто любимой — быть выбранной. Быть его. Быть собой.

Он шептал мне испанские слова, которые дотрагивались до самых потаённых глубин моей души. Я отвечала ему шёпотом, словами и прикосновениями, и вместе мы писали нашу историю без бумаги и чернил.

Он уложил меня на простыню, и его тень нависла надо мной, сильная, красивая, опасная. В глазах Алехандро горел тот особенный огонь, который мог бы испугать кого-то… но не меня. Этот огонь звал меня ближе, глубже, в самое сердце бури.

— Я не отпущу тебя, — сказал он, скользя губами по моей шее. — Никогда.

— Я и не прошу… — прошептала я, подставляя ему своё горло, свои плечи, свою душу.

Он целовал меня будто ритуально, будто каждый поцелуй был отметиной, знаком, клеймом. Его руки смело скользили по моему телу, властно, требовательно, и я не сопротивлялась. Я ждала. Я жаждала этого.

Когда его губы вернулись к моим, поцелуй стал голодным, нетерпеливым, как у мужчины, слишком долго державшего себя в узде. Его тяжёлое дыхание сливалось с моим, его пальцы сжимали мою талию, будто он хотел удержать меня не только в этом моменте, но и в этой жизни.

Снаружи волны с грохотом били в берег, ветер хлестал по стенам, а луна вынырнула из-за облаков, наполнив лачугу призрачным светом. В этом серебристом отблеске его кожа казалась бронзовой, а глаза — темнее ночи.

Я провела ладонями по его спине, ощущая каждую линию, каждый шрам, каждую татуировку — словно читала его прошлое пальцами.

— Mía … — шепнул он, склонившись к моему уху, и его голос был не просьбой, не вопросом — заявлением.

Я кивнула, ощущая, как эти слова впиваются в сердце, как клятва без венца, как обет без свидетелей.

Он накрыл меня собой, и наши тела нашли друг друга в этом неистовом, жаждущем движении, где не было места страху, только доверию. Я ощущала его тепло, его силу, его жгучую, тяжёлую любовь, которая одновременно захватывала и дарила свободу. Каждое его движение было откровением, каждый взгляд — вызовом, каждый поцелуй — печатью. И я принимала их, растворяясь в этой ночи, в этом мужчине, в этой любви.

Где-то вдали гремел гром, а внутри меня раскатывались другие молнии — огненные, сладкие, всепоглощающие. Я тонула в них, не боясь.

И когда всё замерло, когда его тяжёлое дыхание слилось с моим в тишине, он прижал меня к себе так крепко, словно боялся вновь потерять.

— Eres mi vida… mi sangre… mi alma… — прошептал он, целуя меня в лоб.

Я прижалась к его груди, слыша, как под ней глухо стучит сердце. И знала: этой ночью я не просто разделила с ним постель. Я вошла в его судьбу.

И больше не было пути назад.

Я проснулся в кромешной темноте. Открыл глаза, но пространство оставалось сплошной чёрной стеной. Однако зрение в тот момент меня мало интересовало. Во мне взыграли инстинкты — древние, безошибочные, пробудившие меня ещё до первых проблесков зари. Я затаился, прислушиваясь к удушливому влажному воздуху мексиканской ночи, улавливая каждую вибрацию. Может, у меня начиналась паранойя, но нутро оголтело вопило: опасность.

В лачуге стояла тишина. Эва мирно спала, прижавшись ко мне. Я осторожно переложил её на подушку, накрыл тонкой простынёй её тёплое, обнажённое тело и медленно поднялся. Двигаясь, словно тень, я начал одеваться, прислушиваясь ко всем звукам снаружи.

Мой пистолет ушёл на дно моря после прыжка, а в лодке, угнанной у наёмников, оружия не нашлось. Единственное, что у меня осталось, — старое, потемневшее от времни мачете. Его я и прихватил, когда решился спуститься вниз. Выйдя на крыльцо лачуги, я заметил, что горизонт начал светлеть. До полного рассвета оставались считаные минуты. Было бы разумнее остаться здесь, рядом с Эвой, чем удаляться в джунгли, оставляя её без защиты.

Формально нас никто не должен был найти. Про этот клочок земли в архипелаге недалеко от берегов Юкатана знал только я и мой нотариус в Веракрусе. Но я отлично понимал: в реальности меня сейчас искали все — мои люди из Del Iudas Negro, пуэрториканские наёмники, нанятые кем-то из Familia de la Sangre, и, конечно, дядя Диего. О последнем хотелось бы думать, что его намерения по-прежнему продиктованы узами крови и клятвой чести. Однако я уже перестал верить поруганным идеалам, которые вели меня всю жизнь. В Familia de la Sangre был предатель. И не нужно быть пророком, чтобы понять: наёмники вполне вероятно действовали по приказу Диего Герреры.

Вопрос оставался лишь в том, кто доберётся до меня раньше — свои или чужие. Я успел отправить своим людям условный сигнал, но это было ещё в море. Пока Hijos de Judas, верные мне, прочешут воды и побережья, может пройти не один день. И даже не одна неделя.

Внезапно я замер. Из зарослей донёсся шорох.