Ошиблись они или нет — мне от этого не легче. Что делать?.. Попытаться доказать им правду? А если поверят — что тогда? Украдут ещё и Терезу? А со мной что сделают?

— Тебе удобно, mi reina? — раздался голос Себастьяна, грубый и пропитанный сигаретным хрипом. — Или ты предпочитаешь стоять como perrita? (* — «в позе маленькой собачки», прим. авт.)

Я лежала на боку, пытаясь не дышать. А этот ублюдок, наслаждаясь ситуацией, продолжал:

— Если бы не приказ Алехандро... — он цыкнул языком. — Я бы сейчас сделал тебе bien rico, ты бы заорала от кайфа, mami. У тебя такая классная задница, что голова кругом идёт.

Себастьян громко захохотал, а я сцепила зубы, игнорируя унижение. Мой короткий кремовый сарафан задрался почти до бёдер, и мерзавец явно рассматривал меня с удовольствием.

— Почему молчишь, preciosa? Уже мечтаешь, как я тебя поимею?

Я не издавала ни звука, старалась дышать ровно. Он не должен был почувствовать мою панику.

Но внезапно Себастьян заглушил мотор. Катер замер посреди тёмного залива. Он поднялся и резко схватил меня за волосы, швырнув на низкую лавку у борта. Я едва не вылетела за борт — и, возможно, это было бы спасением — но мерзавец успел поймать меня за горло.

— Ты такая сладкая, — прошипел он, сжимая моё горло так, что мир перед глазами поплыл. — Очень сложно удержаться...

Его вторая рука рванула подол платья и втиснулась между моими бёдрами.

— Не трогай меня! — вскрикнула я, но крик прозвучал сдавленно и жалко.

Вокруг — только ночь и чёрная вода. Никого, кто мог бы услышать или прийти на помощь.

— Тише, muñeca, — ухмыльнулся он, крепче вцепляясь в горло. — Будешь паинькой — ещё и удовольствие получишь.

Его пальцы бесстыдно пробрались под моё бельё. Я дёрнулась, но было поздно: он уже нагло шарил, где хотел.

— Какая ты мягкая, — выдохнул он с хрипотцой. — Ну, расслабься же, крошка. Тебе понравится...

Ненависть пульсировала во мне, вырываясь наружу. Я должна была бороться. Хоть как-то.

Но каждое моё движение только раззадоривало ублюдка. Он отпустил горло и тотчас стиснул мою грудь так сильно, что я едва сдержала стон боли.

— Развяжи меня, — прошептала я, заставляя голос звучать ровно.

— Ага, щас, — усмехнулся он. — Освобожу тебя — а ты мне нож в печень?

— Нет, — я заставила себя улыбнуться, пусть и дрожащими губами. — Я не буду сопротивляться. Просто… хочу, чтобы нам обоим было удобнее.

Он подался вперёд. Я ощущала его горячее терпкое дыхание, в котором угадывался аромат крепких сигарет. Лицо мерзавца было настолько близко, что я могла разглядеть в подробностях все его тату и небольшой шрам на скуле.

— Почему я должен тебе верить?

— Потому что… Потому что я тоже тебя хочу, — прошептала я, добавив немного флирта в интонацию. — Только развяжи. Мне больно.

Он прищурился, продолжая изучать моё тело руками. Я тихо застонала.

— Вот так, — промурлыкал он. — Ещё...

Я простонала снова, играя. Глаза ублюдка зажглись похотью, потемнели. Себастьян потянулся ко мне губами. Мне хотелось тут же отстраниться, но я знала, что это — мой единственный шанс усыпить бдительность подонка и, возможно, вырваться из его лап.

Потому всё-таки позволила этому случиться. Его рот впился в мой со звериной яростью.

Это был не поцелуй — это было вторжение.

Его губы были жёсткими, тяжёлыми, требовательными. Его дыхание пахло табаком и терпким ромом. Я почувствовала, как его пальцы больно сжали мою челюсть, заставляя меня открыть рот, подчиниться, принять то, чего я всей кожей, всем нутром не хотела.

Меня мутило. Казалось, мир вокруг сжался до одного узкого пространства между нами, в котором я тонула, задыхалась. Вкус его губ был металлическим и горьким, будто кровь и яд. Его ладонь легла мне на щёку, горячая, сильная, я едва удерживалась от дрожи. Хотелось ударить его, закричать, оттолкнуть, но знала, что не могу этого сделать.

Когда он наконец оторвался, его тёмные глаза смотрели на меня с чем-то похожим на жадность. Или голод.

— Ладно... — выдохнул Себастьян. — Ноги развяжу.

Я изобразила игривую улыбку, наблюдая, как он корячится у моих щиколоток. Как только верёвки ослабли, я тотчас рванулась и нанесла удар ногой ему в живот.

Себастьян отлетел к другому борту катера, с глухим стуком ударившись о поручень.

На секунду между нами образовалась драгоценная дистанция — секунда свободы.

— Ах ты, сука! — взревел он, корчась от боли. — Ты поплатишься за это, дрянь!

Он бросился на меня с искажённым яростью лицом. Я закричала изо всех сил, но ночное море поглотило мой отчаянный вопль.

Фрида пронзительно вскрикнула. Вонзила свои острые ногти мне в спину, оставляя на коже длинные царапины. Глаза у неё закатились, а всё тело зашлось в лихорадочной дрожи, изображая пик удовольствия. Я давно подозревал, что она симулирует, но сегодня Фрида явно переборщила.

Мне стало мерзко. Я слез с неё, не удосужившись закончить начатое.

Хватит… Надоело…

— Алехандро, что случилось? — всполошилась Фрида.

Когда-то я пожалел её. Фрида продавала своё тело за пару сотен песо, чтобы прокормить семью — пятерых младших братьев и сестёр. Она тогда работала в борделе моего дяди Диего. Я был ещё слишком юн, пожалел её, забрал, устроил к себе в дом горничной. Но Фриде было неинтересно стирать и убирать. Зато её явно привлекал я. А мне просто нужно было, чтобы кто-то был рядом. Особенно после всего, что я пережил.

Так и вышло, что вместо того чтобы заправлять мою кровать, Фрида заняла в ней постоянное место, уверенная, что незаметно завоёвывает и весь мой дом.

— Хватит, — процедил я сквозь зубы. — Оденься и уйди в свою каюту.

Я поднялся и направился в душ. Хотелось очиститься — от неё, от этой липкой лжи, от собственной усталости. Ледяная вода жгла кожу. Я стоял под её струями, пока не перестал чувствовать пальцы.

— Алехандро?.. — голос Фриды ворвался в моё уединение.

Я повернулся. Она стояла в дверях ванной в шёлковом халате цвета морской пены, который подчёркивал её бронзовую кожу и вишнёво-красные волосы. Смотрелось это вызывающе — слишком уж театрально.

— Уходи, — бросил я, выключая воду и обматывая полотенце вокруг бёдер.

Я прошёл мимо, не удостоив её взглядом, и двинулся на примыкающую к моей каюте террасу, расположенную на верхней палубе.

Мексиканская ночь была тёплой и густой, как патока. Чёрное небо нависло над Мексиканским заливом, отражаясь в тёмных волнах. Я всегда любил море. Оно успокаивало. Но только не сегодня.

Перед глазами опять всплыли воспоминания…

Разрубленный череп отца. Его посмертная маска боли. При жизни он всегда был таким гордым, непоколебимым — мой отец, Виктор Герреро, не знал страха.

Губы матери, застывшие в диком крике…

И кудри маленькой Аны, слипшиеся от крови…

Я тогда учился в частной школе в Нью-Йорке и понятия не имел, что происходит. Отец держал меня в стороне от дел картеля, уверенный, что моё время ещё не пришло. Но оно пришло. К сожалению, гораздо раньше, чем он планировал.

— Как это случилось? — спросил я у дяди, когда вернулся домой.

Диего молчал. Очень долго. В его глазах не было ни тени утешения.

— Я должен знать, — настаивал я. — Он их пытал?

Ответа не потребовалось. Это молчание было хуже любого признания.

— А… Ана?

Диего отвёл взгляд. Он был крепким, закалённым мужчиной, но при звуке имени моей маленькой сестрёнки сжался от боли. Я понял всё. Без слов.

И всё же взял в руки протянутые дядей Диего фотографии и долго, долго, пристально изучал, закипая от злобы, ненависти и жажды мести. Запоминал каждую деталь, чтобы помнить, чтобы ненавидеть с каждой долбанной секундой моей жизни всё сильнее.

— Я отомщу. Клянусь Чёрным Иудой, я отомщу. Иуда свидетель. Iudas ve, Iudas da. (* — «Иуда видит, Иуда даёт», прим. авт.)

— Иуда принимает твою клятву, Алехандро. Я принимаю твою клятву. Мы вместе добьёмся справедливости, — ответил Диего. — Андреа Мартинес заплатит сполна. Мы сотрём его с лица земли.