— Характером, — осторожно ответил я. — Мой отец был человеком обширных и современных взглядов. Он желал идти в ногу со временем, но и не забывал о наших традициях. Он был уверен, что перемен не избежать, даже в нашей довольно архаичной системе, но это не плохо, а хорошо. Familia de la Sangre должна смотреть в будущее для нашего же процветания, и для процветания простого народа, о котором отец никогда не забывал. А внешностью я скорее похож на маму.

Я уставился взглядом в так и недоеденный севиче и добавил, чтобы поскорее сменить тему:

— Я могу сказать повару, чтобы он приготовил для тебя такос со свининой и ананасами, как ты любишь…

— Не стоит, — прервала Евангелина. — Всё и так хорошо. А для такос нужна другая атмосфера, — она примирительно улыбнулась. — Я бы сама приготовила, если бы могла. Знаешь, со свежей сальсой и кучей кинзы... Я умею готовить мексиканскую еду.

Я невольно улыбнулся, не скрывая удивления.

Всё это было таким нереальным. В другой жизни, при других обстоятельствах я бы без колебаний отвёл Евангелину на кухню и разрешил приготовить эти её сказочные такосы. А потом съел бы их вместе с ней, запивая холодной текилой…

Но в этой жизни Евангелина не встретит даже завтрашнего солнца. И никакие такосы ей уже не приготовить.

— Почему ты вдруг помрачнел? — спросила она.

Я и сам не понял, как лицо моё изменилось. Ответил просто:

— Тебе кажется, mija. Раньше я думал, что ты певица, а теперь выясняется, что ты ещё и кулинар.

— Готовлю я лучше, чем пою, — беззлобно усмехнулась она.

— Но поёшь ты хорошо, — вырвалось у меня.

Она замерла, будто не веря своим ушам. Потом, чуть дрожащим голосом, спросила:

— Ты сыграешь мне ещё?

Я задумался, перебирая в голове разные отговорки, но потом кивнул.

Севиче мы так и оставили на тарелках. Вернулись в каюту. Я придвинул кресло для Эвы. Сел за пианино. Теперь мы не смотрели друг другу в глаза. Она была справа от меня — тихая, настороженная. Я видел, как она следит за моими руками.

— Что бы ты хотела услышать? — спросил я.

— Всё, что ты сам выберешь, — ответила она, словно боясь навязать мне свою волю.

Я подумал немного и наугад взял аккорды.

— Знаешь эту песню?

Музыка мягко заструилась в тишине. Евангелина вслушалась и через несколько секунд узнала:

— «Corazón Espinado».

— Угадала. Помнишь слова?

— Хочешь, чтобы я подпела? — спросила она, чуть улыбаясь.

Я понял, почему её голос дрогнул. Она боялась.

— Только если хочешь сама.

И неожиданно для меня, она запела:

— Esa mujer me está matando

Me ha espinado el corazón,

Por más que trato de olvidarla

Mi alma no da razón.

¡Ay, corazón espinado!

(Та женщина меня убивает

Она пронзила моё сердце шипом

Как бы я ни пытался забыть её

Моя душа не находит не может понять

Ай, моё израненное сердце! )

Её голос был простым, безыскусным — но в нём звучала душа. Настоящая, живая. Душа моего народа. И я, аккомпанируя ей, вдруг вспомнил, как давно не играл для кого-то.

Фрида любила слушать мою игру. Но она обожала не музыку — она обожала меня. А вот Евангелина просто слушала и пела, в унисон с мелодией, которую я наигрывал. Она вкладывала сердце в эту песню, а не покорить сердце музыканта.

Мы допели куплет, и я едва удержался, чтобы снова не начать сначала. Остановил пальцы.

Время пришло.

Время всегда приходит. И всегда убивает всё живое.

Я почувствовал в руках тонкий холод металла. Или этот холод шёл изнутри меня?

— Где ты научился играть? — спросила Эва.

— Моя mamá меня учила, — ответил я.

— Она... ещё жива?

Я покачал головой.

— Мне очень жаль, Алехандро.

Я резко повернулся к ней. Она поймала мой взгляд и не отвела глаз. Я знал: эти слова не были ложью. И оттого было только хуже. Только больнее. Словно ледяной панцирь давал трещину, а я не имел права этого допустить.

— Идём, — коротко бросил я и встал.

— Куда? — Евангелина удивлённо подняла глаза.

— Подышать свежим воздухом, — буркнул я.

Она послушно последовала за мной. Я пропустил её вперёд, по пути убедившись, что кинжал удобно закреплён на поясе. Всё шло по плану. Почти идеально.

Евангелина вышла на террасу. Я тихо подошёл сзади. Она не обернулась. Но по напряжённой линии её плеч я понял — она чувствует моё приближение. Её лицо было обращено к небу. К звёздам, таким же равнодушным, как окружающая их чернота.

Я извлёк кинжал. Лезвие легло в ладонь.

Один удар. Одно движение — и всё закончится.

Пуля подошла бы тоже, claro. Но клинок был чище. А Евангелина заслуживала чистую смерть.

— Здесь так тихо, — проговорила она. — Мне всегда не хватало тишины... В колледже, в Нью-Йорке, всегда было шумно. Люди, беготня, крики.

Я молчал. Холод оружия начинал прожигать мне ладонь.

Не знаю зачем, но я протянул руку вперёд и обнял Эву за талию. Её тело вздрогнуло, но она всё ещё не оборачивалась.

Я ловко перехватил кинжал, готовясь к удару.

— Я всегда мечтала увидеть Мексику, — сказала она, чуть наклоняя голову. — Наверное, только поэтому я поехала в отпуск с Терри Мартинес. А, по-хорошему, я должна была остаться с мамой... Она, наверное, сейчас сходит с ума, не зная, где я.

Я встал вплотную. Теперь Евангелина упиралась спиной мне в грудь. Я обнимал её тело одной рукой, в другой был клинок.

— Может, Мартинес будет тебя искать? — спросил я неведомо зачем.

Её плечи дрогнули.

— Нет, — выдохнула она. — Никто не будет. Только mamá.

Она закрыла глаза. В лунном свете я увидел, как по её щеке скользнула тонкая прозрачная слеза.

— Можешь... сделать для меня кое-что? — шепнула она.

— Todo lo que quieras, mija, (* — «Всё, что пожелаешь, милая», прим. авт.) — прошептал я в ответ.

— Пообещай, что найдёшь мою маму и всё скажешь ей. Её зовут Сабрина Райт. Я — всё, что у неё есть в жизни. Но я не хочу, чтобы мама остаток своей жизни провела в неведении. Она должна узнать. Пожалуйста, сделай хотя бы это для меня, Алехандро.

— Обещаю.

Я склонился к её виску, вдыхая аромат белокурых волос. Лёгкий ветер принёс его мне, и я пил его, будто через минуту мне самому предстояло умереть.

Кинжал требовательно заныл в руке.

«Iudas ve, Iudas da…» — шепнул в моей голове бестелесный дух, жаждущий крови.

Иуда видит. Иуда даёт. Иуда требует взамен лишь одного — жертву.

Холодный пот обжёг мне лицо. Глаза резко распахнулись, уставившись в густую темноту комнаты. Я нащупала руками шею, будто всё ещё ощущая там чужие когти…

Но это был лишь сон. Жуткий ночной кошмар, в котором за мной тянулись лапы незнакомого чудовища. Ни волк, ни медведь — нечто гораздо более зловещее. Нечто потустороннее. Нечто тёмное, испорченное насквозь, порочное Я знала: оно хотело меня убить.

И, даже проснувшись, я не почувствовала спасения.

С трудом осознав, что всё увиденное — только игра воспалённого разума, я повернула голову к прикроватной тумбочке, где в серебристых рамках стояли фотографии. На ближайшей — моя Эва. Совсем ещё девочка, только поступила в колледж. Такая красивая, такая счастливая, такая светлая… И я снова не смогла удержаться от слёз.

Лучше бы уж со мной что-то случилось, чем с ней. Пресвятая Дева Мария, помоги ей, помоги моей девочке… Убереги от зла и ада…

Если я чем-то провинилась, я готова принять кару. Я. Но не Евангелина. Не она. Моя Эва — ангел во плоти. А мои грехи — лишь мои грехи. И свою вину я не отрицаю. А я провинилась. О, как я провинилась…

Моё сердце изъедено чёрным стыдом. Но как бы ни было жестоко наказание за мой порой, пусть это никак не коснётся Евангелины. Эва… она — мой свет. Моя радость. Она не должна страдать. Где же она сейчас?..

Я пересилила рыдания и заставила себя подняться. Слезами тут не помочь. Нужно держать себя в руках. Только стакан воды — вот что мне было нужно. Я вышла из комнаты, стараясь не шуметь.