— Евангелина...

Я резко обернулась, переполненная самыми разными чувствами: от ненависти и злости до странного, опасного ощущения связи с этим человеком.

— Если ты размышляешь о том, чтобы прыгнуть за борт, — сказал он, — искренне советую не делать этого. No seas tonta. (* — «Не будь глупой», прим. авт.)

— Какая проницательность! — взорвалась я. — А чем не вариант? Ты ведь никогда меня не отпустишь, правда же? Себастьян мне всё объяснил. Он, по крайней мере, был честен.

— Себастьян? — Алехандро усмехнулся холодно. — Себастьян — El Cazador. Ему нравится издеваться над тобой.

— А тебе, значит, нет?

Его глаза полыхнули гневом.

— У меня были причины! — рявкнул Герреро. — На твоём месте должна была быть другая!

— Тереза, — уточнила я. — Но что она сделала такого ужасного?

Казалось, ещё секунда — и из ноздрей Алехандро вырвется пламя. Но он сдержался и быстро взял себя в руки.

— Она — дочь моего кровного врага, — с ненавистью выдохнул Герреро.

— Получает, не Тереза — твой враг? — заметила я. — Она не сделала тебе ничего плохого?

Алехандро шагнул вперёд. Его руки рванулись к моим плечам — и тут же остановились. Он тяжело дышал, в горле у него прокатился глухой звериный рык.

— Ты собирался мучить невиновную девушку, — я больше не могла молчать. — И кто же ты после этого? Получается, точно такой же садист, который получает удовольствие от мук невинных жертв…

— ¡No, carajo! — взорвался он.

Я рефлекторно отступила назад, ухватившись за перила. Теперь я действительно разозлила зверя. И он не собирался прощать мне эту дерзость.

Алехандро надвигался на меня, но я стояла на месте. Страх душил, но я не позволила себе снова отступить.

— Это не удовольствие, — процедил он по слогам. — Это долг.

— О каком долге речь, когда страдают безвинные? — спросила я едва слышно.

— Мы на войне, — отчеканил он. — А на войне погибают не только виновные. И не я был тем, кто развязал эту войну.

— Так стань тем, кто её закончит.

— Никогда, — его голос стал хриплым, обжигающим и пронзительным. — Это закончится, только когда долг крови будет уплачен.

— Даже если придётся убивать беззащитных девушек? — прошептала я.

Он наклонился ко мне так близко, что его дыхание коснулось моих губ.

— Даже если придётся убивать грудных младенцев, — прошипел он. — Потому что мою сестру не пожалели. Ей было десять лет, Евангелина. Десять. Маленькая девочка, которую не просто убили, а истязали несколько часов перед смертью. Ты понимаешь это, mija?.. Её пытали, её насиловали…

— Нет… — выдохнула я, отступая назад.

— Ей отрезали пальцы, — его голос звучал мрачно и жестоко. — Все. Один за другим. Затем уши...

— Нет... пожалуйста... — зашептала я, дрожа всем телом.

— Выдрали волосы... Маленькой десятилетней девочке…

— Перестань... — умоляла я, слёзы застилали глаза.

— И всё это на глазах матери и отца. Отрезали по кусочкам плоть моей сестры, пока она не истекла кровью, и жизнь не покинула её тело окончательно… — рвано выдохнул Алехандро, пригвождая меня к полу своими словами.

— Хватит… это чудовищно… — я отвернулась, не в силах больше смотреть в его глаза, в которых пылала сама ненависть.

— Да, — подтвердил он. — Это чудовищно. И тот, кто это сделал, будет платить по счёту. Iudas ve, Iudas da, — тихо добавил он, словно клятву. — Иуда свидетель. И даже он обливался кровавыми слезами, когда смотрел на это бесчинство. Он требует мести. Я требую мести. Я принёс ему клятву и не нарушу её, пока смерть и страдания моих родных не будут отомщены подобными смертями и страданиями.

Я дрожала всем телом, но старалась удержаться на ногах.

Герреро резко схватил меня за запястье:

— Хватит пустых разговоров. Vamos a cenar. Я голоден.

Взгляд Евангелины обдавал меня то ледяной прохладой, то неуловимым теплом, то презрением, то жалостью. И в каждом её взгляде было что-то невыносимо разбивающее, расщепляющее меня на атомы. Ни одна эмоция не соответствовала той, которую я жаждал увидеть.

Только вот... а чего именно я хотел от неё?

Мой приговор для этой девушки был уже подписан и запечатан. Отступать было некуда. Но до исполнения оставались считанные минуты. И я будто нарочно тянул время — сам не знаю, сознательно или нет. Я отдалял тот миг, когда её глаза станут стеклянными, когда жизнь окончательно уйдёт из этого красивого тела.

Мы сели за стол. Я заметил, что Ева ела без особого энтузиазма.

— Не любишь севиче? — спросил я.

Она словно растерялась, потом неловко улыбнулась.

— Никогда раньше не пробовала, — призналась она. — Странный вкус... будто море само плещется на языке.

— Странный? — я вскинул бровь. Мне и в голову не пришло, что американская девчонка вроде неё могла не быть поклонницей мексиканской кухни. Я просто заказал то, что считал достойным ужина перед смертью. — Наверное, надо было спросить тебя, что бы ты сама выбрала. Что бы ты хотела?

Евагелина вновь улыбнулась — открыто, по-доброму:

— Такос аль пастор.

— Чего? — вот тут я здорово удивился.

— Такос аль пастор, — повторила она, смеясь. — Свинина, ананас, много специй... Это вкус моего детства.

— Это... же вроде такая уличная еда? — припомнил я.

— Это самое настоящее сокровище! — она рассмеялась ещё громче. — Ты не пробовал настоящих такос, если не ел их на закате, сидя на пляже и глядя на заходящее солнце. Я всегда брала себе так парочку такос с собой в ларьке, а затем шла на Венис Бич и ела в одиночестве, наслаждаясь каждым кусочком и думая об отце…

— Об отце?

Евангелина тут же перестала смеяться и потупила взгляд:

— Я о нём почти ничего не знаю, даже имени. Всё, что мне рассказала мама, что мой отец был мексиканцем. И с тех пор я загорелась побольше узнать о Мексике, о мексиканской культуре…

— И потому выучила испанский? — догадался я, разглядывая её поникшие ресницы.

— Sí, — слабая улыбка вновь мелькнула на лице Евангелины. — Мне хотелось, чтобы при встрече мы смогли с ним поговорить. Жаль только, что встреча эта так и не состоялась…

Повисла пауза. Я счёл необходимым сказать хоть что-то:

— Мне жаль. Отец — важный человек для ребёнка. По крайней мере, для меня так было.

— Для меня тоже, — согласилась Эва. — Хотя у меня никогда не было отца. Но я воображала, что он всегда присутствует рядом со мной. Возможно, он вообще давно уже умер, а мама просто побоялась сказать мне правду. И придумала такую легенду, видя, как мне нравятся испанские песни. Может, он даже не был мексиканцем, — она горько усмехнулась.

— Ты и правда не похожа на мексиканку, — осторожно заметил я.

— Я похожа на маму. Практически копия с неё. Те же волосы, те же глаза, — говоря о маме, Евангелина улыбалась, но улыбка её была пронизана печалью.

И у меня что-то заныло слева под рёбрами. Когда-то я пожалел Фриду, чей отец был алкоголиком, а мать едва сводила концы с концами, чтобы накормить и обстирать шестерых детей. Узнав о такой участи бедной девушки, я не сумел пройти мимо, но тогда я был моложе, жалостливее. Сейчас рассказ Эвы слушал уже совершенно другой Алехандро Герреро. Не мальчишка, только-только вернувшийся обратно в Мексику после длительного обучения в США, а мужчина, которому в скором времени предстоит принять la corona и с честью именоваться Иудой.

Я очерствел. Моё сердце давно выжжено, а душа покрылась чёрным пеплом. Я больше не питал иллюзий, что на смерть и муки обречены лишь те, кто это заслужил. Земная жизнь гораздо, гораздо жёстче и несправедливей. Я уже давно знал, что всех не спасти, а дабы спасти хотя бы тех, что остался, и тех, чьи души всё ещё мечутся в агонии после жестокой расправы, порой необходимо жертвовать другими. Такими, как Евангелина — чистыми, безвинными, почти как земной ангел…

— А ты, наверное, копия своего отца? — прерывала она поток моих мыслей и натянуто улыбнулась.