Нам подробно объяснили процедуру: подписать бумаги, оплатить счета, сдать биоматериал. А дальше — работа врачей и лаборантов. Нам оставалось лишь ждать.

— Всё застраховано, — заверил врач. — Вы ничем не рискуете...

Но на самом деле мы рисковали всем. Пенни была тогда в таком состоянии, что даже ниточка надежды казалась ей спасением.

Первую суррогатную мать нашли через агентство в Техасе. Всё шло по плану... Пока не случился выкидыш.

— Не переживайте, — говорили нам. — Биоматериала достаточно, попробуем снова.

И попробовали. И ещё раз. А потом ещё. «Яйцеклетка не прижилась, но вы не переживайте…» Не переживайте… А как было не переживать, когда уже третью суррогатную мать постиг выкидыш?

Пенелопе, я, конечно, ничего не говорил. Просто надеялся на чудо и молился, чтобы хоть с какого-то раза получилось. Всё это время мою жену раскачивало между депрессией и эйфорией, как лодку в шторм, — её состояние то улучшалось, то ухудшалось. Но Пенни держалась за надежду, что прямо сейчас какая-то неизвестная женщина носит под сердцем её дитя.

Когда случился четвёртый выкидыш, я сам едва не сломался. И именно тогда грянула новость, перевернувшая мою жизнь.

— Андреа, я беременна, — призналась Сабрина. Наша служанка. Девушка, что вот уже полтора года жила в моём доме.

С самого начала она стала всем для меня. Невинная, ласковая, добрая. Там, где Пенелопа видела лишь свои беды, Сабрина дарила тепло. Там, где одна требовала и плакала в истерике, другая просто тихо заботилась. В объятьях доброй юной девушки из бедной семьи я нашёл собственное спасение. И обеих этих женщин я по-своему ценил.

Одна не могла дать мне ребёнка, даже вложив миллионы в медицинские процедуры. Другая — забеременела случайно.

И я понял: это судьба.

— Я не могу! — рыдала Сабрина. — Я сделаю аборт!

— Ты не сделаешь этого, — я взял её за плечи. — Поверь мне, доверься. Всё будет хорошо. Мы сделаем всё правильно. Никто ничего не узнает, а наш ребёнок будет жить, слышишь? Просто сделай так, как я говорю. Ты мне веришь?

— Верю… — прошептала Сабрина.

Когда срок подошёл, Сабрина уехала в Массачусетс — якобы навестить родственников. Там, в частной клинике, она родила девочку.

Терезу. Нашу Терри.

День, когда я вёз Терри домой, был самым светлым... и самым чёрным в моей жизни. Сабрина плакала, я тоже. Но мы договорились: всё ради будущего, будущего нашего ребёнка.

А затем случилось ещё одно чудо — Сабрина снова забеременела, почти сразу.

— Одна — твоя, вторая — моя. И тогда мы будем квиты, — сказала Сабрина.

— А если будет мальчик? — спросил я.

— Нет, Андреа. Я чувствую сердцем: будет девочка. Дева Мария пришла ко мне во сне и благословила это дитя. Она сказала, что будет дочь. Моя дочь. Ты слушал? Моя. Только моя.

И я согласился. Я любил её. Как никого в жизни.

— Нас за это покарает Господь, — шептала она в моё плечо. — Он видит всё. Он знает, что мы натворили…

— Господь любит всех, Сабрина, — отвечал я. — И он видит, как мы любим друг друга. Он не покарает за любовь.

— Не за любовь. За ложь... Нам придётся лгать всем. До самой смерти.

— Только не друг другу. Никогда.

— Никогда.

Так мы дали клятву. Единственную, но твёрдую. Клятву обмана ради бесконечной любви.

Сабрина осталась жить в доме под видом простой служанки. И вскоре родила Евангелину, нашу вторую дочь. Обе девочки росли под присмотром Сабрины. Обе получали заботу и ласку. В каком-то смысле Сабрина стала матерью для обеих — и для Эвы, и для Терезы.

Пенелопа же никогда не стала настоящей матерью: её болезнь, как ржавчина, съела её изнутри. Даже рождение ребёнка так и не стало спасением.

Но Терри, казалось, не нуждалась ни в чём, была счастлива и абсолютно беззаботна. Или мне так казалось. По крайней мере, я сделал всё, чтобы её детство ничто не омрачало, даже постоянное болезненное состояние Пенелопы.

Так могло бы продолжаться бесконечно, если бы Эва не пропала. И эта боль выбила нас с Сабриной из колеи — мы совсем забыли об осторожности. В итоге Пенелопа стала свидетельницей нашего разговора, а намертво запечатанный ящик Пандоры был вскрыт в самый неподходящий момент.

Когда мне наконец удалось уложить Пенни в постель и заставить выпить успокоительное, она шепнула:

— Андреа... скажи только одно... Терри — моя дочь?..

— Да, — ответил я. — Конечно, твоя. И она в этом не сомневается.

Пенелопа отвернулась, уставившись в окно. Слёзы медленно стекали по её щекам.

— А я сомневаюсь, — еле слышно сказала она. — Всю жизнь сомневалась. Всю жизнь знала, что тут что-то не так...

— Разве ты сама не видишь, как она на тебя похожа? У неё твой характер.

Пенелопа слабо улыбнулась сквозь слёзы:

— Это так несправедливо... Почему у кого-то есть всё, а у кого-то ничего?..

— О чём ты, Пенни? У тебя же есть всё. Совершенно всё, чего только можно желать.

Она отрицательно покачала головой:

— Оставь меня.

— Я останусь, пока ты не уснёшь.

— Уже засыпаю. Уходи.

— Может, всё-таки позвонить врачу?

— Нет. Всё в порядке.

Я ушёл, оставив её одну в темноте и веря, что утро принесёт какое-то облегчение, ну, или хотя бы даст отсрочку тяжёлому разговору...

Я открыла глаза и несколько минут просто смотрела в потолок. Белёная доска, переливающаяся световой рябью от морских бликов, казалась далёкой и какой-то нереальной, словно я смотрела на неё сквозь туман. Всё происходящее казалось сном. Потому что я была жива.

Разве это возможно?..

Я помнила, как вчера на палубу рядом со мной упал нож. Сталь блеснула во мраке ночи, и я осознала, что ещё мгновение назад это оружие находилось в руке Алехандро Герреро. Несомненно, он готовил его, чтобы убить меня.

И не убил.

В ушах до сих пор звучала музыка, которую он создавал своими руками. И я всё ещё слышала своё собственное пение. Я вновь пела для своего похитителя. Но на этот раз... всё было иначе. Я пела для него по своей воле. Я хотела, чтобы он услышал мой голос. И он аккомпанировал мне — потому что хотел, чтобы я услышала его.

«Corazón Espinado»…

«Ай, моё израненное сердце! Как же оно болит, мне больно, мама… Ай, как же больно от любви!»

Песня о разбитом сердце, о неразделённой любви. Мы исполняли её вдвоём с Алехандро — он аккомпанировал на клавишах, а я, срываясь и дрожа, выдыхала слова. Однако вчера вечером моё сердце едва не остановилось вовсе не от любви. Алехандро Герреро был в полушаге от того, чтобы всадить в него кинжал. Что же управляло им? Ненависть? Или?.. Нечто иное?..

И — как бы страшно ни было это признать — моё сердце действительно останавливалось. Сжималось в груди, будто кто-то невидимый стискивал его ледяными пальцами. Но виноват в этом был не страх. Точнее, не только он. Было что-то ещё. Что-то, чему я была не в силах дать определения.

Никогда я не разбиралась в сердечных делах. Не понимала, что означают подобные эмоции. Как они ощущаются? К чему призывают?

Сейчас, глядя в потолок, я пыталась осознать хотя бы то, что мне позволено дышать. Это чувство ни с чем несравнимо. Сумасшедшая смесь ликования, горечи, страха, эйфории, боли и радости.

Я жива. Я дышу. Как это просто. И как редко мы это замечаем.

Я жива.

И я счастлива. При этом — пугающе подавлена. Бывает ли такое? Бывает.

Я поднялась и выглянула в окно. Там, за мутноватым стеклом, бесконечно плескался бирюзовый залив. Солнечные лучи растворялись в воде жидким золотом, а лёгкий бриз гнал по глади мелкие волны, словно бы шепча древние заклинания на языке моря. Казалось, словно я очутилась на другой планете. Эта яхта был всем моим миром, а вокруг — только космос из воды и небес.

Но через несколько минут иллюзия рассеялась. Я увидела, как от судна отчаливает катер. Быстрый, лёгкий, будто стрела. В нём сидели трое, и среди них я сразу узнала Алехандро. Его невозможно было спутать ни с кем: высокий, крепкий, с татуировками, покрывающими всё тело, в простом белом льняном костюме, будто нарисованным на нём самим солнцем.