Так что, прихватив с собой топор, я направился дальше к торговцам птицами. Невольно вспомнил узор активации «Слонобоя» – тот заточен под Петровича даже сильнее, чем этот узор топора под его владельца.

Лавка Дуняши находилась в дальнем углу, за рядами клеток с огнёвками и террариумами. Я уже был здесь сегодня рано утром – проверял, на месте ли она. Продавщица так обрадовалась мне тогда, словно я принёс ей целый мешок редких птиц, а не просто зашёл уточнить насчёт её сегодняшнего расписания.

Сейчас Дуняша стояла над клеткой с какой‑то мелкой пёстрой птахой и негромко ворковала:

– … кушай‑кушай, это сенегальское просо. Дуняша знает, каким лакомством тебя баловать…

Похоже, шум и гам, что ещё недавно гремели над рынком, прошли мимо этого тихого уголка – Дуняша даже не заметила никакой суматохи.

А может и заметила, но птицы для неё явно важнее любых других передряг.

– Евдокия Феликсовна, – окликнул я.

А в голове мелькнула одна нелепая мысль: очень сложно звать эту женщину по имени‑отчеству. Дуняша ей подходит гораздо больше. Но она в своё время представилась мне именно полным именем. Таково её желание. А я привык уважать желания хороших людей и своих деловых партнёров.

Услышав меня, Дуняша обернулась и расплылась в улыбке:

– А! Господин Северский! Вернулись! А я уж думала, не придёте сегодня. Ну что, как там Воронов? Послал вас ко всем чертям?

Вместо ответа я поставил переноску на прилавок и откинул крышку.

Дуняша глянула внутрь и застыла. Рот приоткрылся, а глаза стали такими, будто она увидела что‑то невозможное.

– Это… это же…

Она потянулась к переноске дрожащей рукой.

– Теневой реликварий, – подтвердил я. – Первый птенец из кладки.

Дуняша судорожно сглотнула. Глаза её заблестели, щёки стали наливаться румянцем. Она тяжело задышала, торопливо смахнула слезу тыльной стороной ладони…

– Двадцать лет… – выдохнула она. – Двадцать лет я мечтала… Хоть одним глазком… А тут…

Она снова уставилась на птенца, не в силах отвести взгляд. Комочек сине‑серого пуха лежал в мягком гнезде из шерсти, свернувшись и поджав под себя лапки. Глаза были закрыты, грудка мерно вздымалась.

– Спит, если что, – сказал я. – Для новорождённого это нормальное состояние…

– Знаю‑знаю! – перебила она, и голос у неё стал уже увереннее. – После рождения им нужно напитаться силой мира, прежде чем открыть глаза. – Она наклонилась над переноской, почти касаясь её края кончиком носа. – Смотрите! Смотрите, как оперение переливается! Даже во сне! Это признак здорового птенца, сильного! И теневые железы уже формируются, вон, под крылышками темнее…

Она тараторила так быстро, что я едва успевал за её потоком слов. Руки её порхали над переноской, указывая то на одно, то на другое.

– А лапки, лапки какие! Коготки уже твёрдые, видите? Это от хорошей матери, значит, она его правильно грела! И клювик! Бог ты мой, клювик‑то!!! Клювик с синим отливом, это редкость даже среди реликвариев!

Дуняша выпрямилась и посмотрела на меня глазами, полными слёз.

– Господин Северский… – дрогнувшим голосом проговорила она. – Я не знаю, как вы это сделали.

Затем снова переключилась на птенца.

– Дуняша тебя вырастит, маленький… – прошептала она. – Дуняша о тебе позаботится. Будешь у меня самым красивым, самым сильным… Никому тебя не отдам!

Птенец во сне шевельнул крылышком, и Дуняша охнула от восторга:

– Видели⁈ Нет, вы это видели⁈ Он меня уже чувствует!

А я мысленно усмехнулся. С таким подходом к делу она никогда не заработает много денег. Продать взрослого теневого реликвария можно за целое состояние, а она уже твердит про «никому не отдам».

«И я полностью её понимаю» – подумал я, прокручивая в голове свою давнюю связь с Рухом, и едва заметно улыбнулся.

Я подождал, пока она немного успокоится и перестанет кудахтать над птенцом. Только когда женщина чуть притихла, я произнёс:

– Евдокия Феликсовна, мы договаривались об обмене.

Дуняша замерла с открытым ртом, медленно кивнула и полезла куда‑то под прилавок.

– Помню! – твёрдо заявила она, ковыряясь там. – Помню.

Она достала небольшую деревянную шкатулку, обитую изнутри бархатом. Внутри на мягкой подложке лежало яйцо жар‑птицы.

Я коснулся скорлупы и через Руну Ощущения пустил внутрь мягкий изучающий импульс. Что ж, внутри всё так же теплилась слабая жизнь. Канал Силы к мозгу, ожидаемо, так и не сформировался.

Он физически не мог сформироваться.

– В карельском ларце отдаю, – заявила женщина. – Крепкий, тепло держит дивно. Ну, разберётесь, вы умный. А птенца… – тихо сказала Дуняша, глядя на яйцо. – Вы берегите его. Вы ведь обещали дать ему жизнь.

– Я держу слово, – спокойно ответил я.

Она посмотрела мне в глаза долгим взглядом, кивнула и осторожно сказала:

– Ну вы это… Не забывайте Дуняшу. Хоть раз придите, покажите, какое чудо расти будет. Я ведь всё равно волноваться буду…

– Навещу, – твёрдо сказал я. – Но позже.

Она отвернулась к переноске с реликварием, не в силах надолго от него оторваться, и, разглядывая птенца, произнесла:

– Идите уже, господин Северский. А то передумаю ещё, старая дура. Но как тут передумаешь? Мой малышочек…

Я убрал шкатулку во внутренний карман. Даже сквозь её толстые стенки пробивалось тепло яйца.

Итак, ещё один важный этап по подготовке к воскрешению Руха пройден. Пора переходить к кульминации…

Вот только Руна Ощущения говорит, что просто это не будет – на рынке вновь начинается какая‑то суета.

Возвращаясь той же дорогой, я едва узнал место, где остались тела бандитов. Ближайшие лавки то ли поспешно закрылись, то ли их владельцы благоразумно решили исчезнуть на время. А возле тел уже толпились две группы – человек по двадцать в каждой. Между ними кипел яростный спор: голоса звучали всё громче, резкие фразы гремели одна за другой.

Во главе одной группы стоял здоровенный мужик со шрамами на лице, которого я уже видел здесь несколько дней назад. В руке он держал странную штуковину, похожую на короткий металлический прут. Он нервно то выдвигал его, то складывал. Я присмотрелся и уловил слабое мерцание энергетических узоров на его оружии. Судя по всему, это какая‑то артефактная телескопическая дубинка.

– … Ты сейчас точно доиграешься, Игнат! – донеслось с противоположной стороны. – Вас ведь всех предупреждали!

Слова принадлежали главарю второй группы. Он выглядел не так внушительно, как Игнат: смуглый, слегка полноватый, в чёрной рубашке, нарочито заправленной в брюки так, словно специально хотел подчеркнуть упитанный живот. Однако внешность была обманчива: Дар его был неплохо развит. Правда, до мощи Игната ему всё же было далеко – Дар укрепления плоти у здоровяка очень мощный, я отметил это ещё в прошлый раз.

– А ты точно этого хочешь, Черный? – хмыкнул в ответ Игнат. – Тут тебе не Брагино. Больно много суетиться ты стал…

Ага, теперь ясно. Черный и его ухари – брагинские, значит Игнатовские – южные.

Бойцы обеих сторон готовы были в любой момент сорваться в бой. Я чувствовал всеобщее напряжение. Чувствовал, как энергия бурлит в телах главарей. И чувствовал страх обычных бойцов, которые понимали, что могут не пережить следующие несколько минут.

Кто‑то из толпы заметил мое приближение. Какой‑то местный невзрачный мужичок в засаленной куртке дернулся и шепнул что‑то на ухо Игнату. Тот медленно повернул голову в мою сторону.

Одновременно с другой стороны молодой парнишка подлетел к Черному и нашептал что‑то уже ему.

Понятно – у обеих группировок на рынке есть свои глаза и уши. И сейчас осведомители сообщили хозяевам, кто именно прикончил тех пятерых.

Игнат медленно развернулся ко мне. Шрамы на его лице сложились в зловещую улыбку.

– А вот и он, – одобрительно произнес Игнат так, чтобы услышали все. – Сам пришел.