Пока бойцы сворачивали шатёр и грузили последние контейнеры с ингредиентами в кузов, я подошёл к «Егерю» и открыл люк в левом борту.

Внутри всё было так же пусто, как когда мы только приобретали эту машину – обрывки проводов торчали из стенок, крепёжные болты дожидались своего часа. Энергетические контуры по‑прежнему были целы: защитный, атакующий и ускоряющий.

Просто сунуть любое Ядро в нишу и запитать контуры напрямую я мог ещё с самого начала. Но одно Ядро запитает лишь одну систему, а та вряд ли в одиночку сможет показать весь свой потенциал. Скорее уж от неправильной нагрузки испортятся контуры.

Для полноценной связки всех элементов «Егеря» мне нужна другая архитектура.

Ещё во время медитации у Места Силы я продумал схему, которая позволит соединить несколько Ядер в единую цепь. Каждое Ядро будет резонировать с остальными, усиливая общий выход энергии. В эпоху Предтеч подобные конструкции использовались в осадных орудиях и защитах замков.

Ядро плетевика отлично ляжет в связку с Ядром ветрового монстра. Ветровая энергия обеспечит контуру ускорения колоссальный прирост, а нервная проводимость плетевика позволит всем трём системам реагировать одновременно.

Но для полноценной тройной связки необходимо третье крупное Ядро… Эх, забери мы сегодня Ядро матки иглоходов, можно было бы начать собирать систему прямо сейчас…

Но чего нет, того нет.

Ладно, третье Ядро раздобудем позже. Может даже получится достать что‑нибудь поинтереснее Ядра матки. Что‑нибудь мощное и ударное…

Хотя есть и другая проблема, помимо третьего крупного Ядра. Для трёх Ядер такой мощности нужен крепкий остов, который сможет удержать их вместе. Все тогда же, во время медитации, я мысленно перебрал варианты и пришел к однозначному выводу, что обычный металл, каким бы крепким он ни был, не сгодится.

Нужен костяной каркас – большая берцовая кость какого‑нибудь крупного монстра, вычищенная от Скверны и выдолбленная изнутри, стала бы идеальной обоймой.

Либо второй вариант – использовать плоские кости и создать подобие ящика.

Но это всё позже. А сейчас для пробного запуска системы хватит и одного Ядра.

Я опустил Ядро плетевика в нишу и начал чертить новую схему вокруг него, пуская тонкие нити Силы по стенкам. Мёртвые линии вспыхнули, и по броне «Егеря» прокатилась волна тусклого зелёного свечения. Оно продержалось секунды три и погасло, но защитный контур уже ожил.

– Ай да! – выдохнул за моей спиной Петрович. – Антон Игоревич! Это что ж получается… Теперь у нашего «Егеря» и защита заработает? И оружие?

– Заработает, – подтвердил я, а затем отключил систему и вынул Ядро. – Но не сегодня.

– А сегодня никак? – заглянув мне в глаза, осторожно спросил дед и любовно погладил борт машины.

– Никак, старый. Ядро не зафиксировано, болтаться будет.

– Так давайте зафиксируем! Долго ли! – оживился он.

– Недолго, – согласился я. – Но можем сжечь контуры.

– Ну вот… – пробурчал он. – Эх… я уж воспылал прям.

– Значит, потухни ненадолго. Сегодня я хотел просто убедиться, что система машины примет мой подход.

Петрович тяжело вздохнул, однако по глазам было видно, что он, если и расстроился, то не сильно. Ждать дед умел, и сейчас, кажется, наоборот – предвкушал, когда наша «лошадка» заскачет в полную мощность.

– Антон! – из‑за «Егеря» показалась Мирослава. – Тут…

Она остановилась и посмотрела себе под ноги. У её берцев сидела та самая полосатая кошка, что лезла к Мире до Среза. Только теперь морда её была перемазана бурой жижей, шерсть на боках слиплась в колтуны, а из пасти торчал кусок чего‑то склизкого.

– Мара… – заругалась Мирослава, подхватив кошку на руки и тут же поморщилась: – Ты чего там нажралась? Оно же несъедобное! Вся в…

Кошка муркнула и попыталась ткнуться мордой Мирославе в жилет. Не получилось – девушка выудила из кармана платок и принялась вытирать перемазанную кошкину морду.

– Мара? – уточнил я, глядя на эту картину.

– Ну а как ещё? – Мира подняла на меня взгляд и, увидев мою усмешку, нахмурилась. – ЗаМАРАлась тут вся. И ест всякую дрянь. Мара и есть.

Получившая имя кошка зевнула и свесила лапу с Мириной руки, всем своим видом показывая, что ей абсолютно безразлично, как её назовут, лишь бы кормили и не бросали.

– Она ела ошмётки плетевика, – заметил я. – Скверна там выжжена, но…

– Но лучше бы нормальной еды дать, – закончил за меня Петрович.

– Слышала, негодница? – строго посмотрела на неё Мира. – Больше никакой помойки. У нас Михаил Петрович есть, в конце концов. Уж он‑то сможет тебя прокормить!

– Это уж всенепременно, – подтвердил Петрович. – Молоко найдём, рыбку какую‑нибудь… Пущай мышей дома ловит.

– У нас есть мыши? – напряглась Мира.

– Рух всех переловил, – пожал я плечами и покосился на кошку. – Но в деревне‑то уж всяко найдутся.

– Хм…– Мира посмотрела на меня, хлопнула ресничками и, мило улыбнувшись, спросила: – Антон, мы же правда возьмём её с собой?

Мара после этих слов хрипловато мяукнула и сильнее прижалась к Мирославе. Кажется, выбор они двое сделали обоюдный.

– Возьмём, – согласился я. – Грузимся.

Гвардейцы расселись по местам. Лапа забрался в кузов последним, с натугой закинув за собой тяжёлую коробку с трофейной шкурой плетевика. Мира заняла привычное место рядом со мной, держа на коленях замотанную в кусок брезента кошку.

Мара сунула нос в складку ткани и затихла.

– Ну, – Петрович включил двигатель и, вывернув руль, посмотрел в зеркало заднего вида. – Кто проголодался, значит, того я утешу.

– Все проголодались, – через открытый люк буркнул Лапа из кузова. – Мы ж, считай, весь день на вылазке…

– Тем лучше! – воодушевился старик. – Мы с Галиной сегодня утром столько всего настряпали, что за три дня не съедите.

– Уверен? – оживился Лапа.

– Ну, – замялся старик. – Вы‑то, может, и съедите, после такого денька непростого. Но еды у нас навалом! Просто навалом!

Он вырулил с пустыря на грунтовку, и машина начала набирать скорость. «Егерь» покачивался на ухабах, Мара недовольно заворочалась у Миры на коленях, но тут же успокоилась, когда девушка почесала её за ухом.

– Значит так, – продолжал Петрович, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. Руль он держал одной рукой, а второй оживлённо жестикулировал, будто дирижировал оркестром. – С утра мы бульон поставили на говяжьих косточках, с луком, морковкой и сельдереем. Галина добавила пучок петрушки и два лавровых листа, а третий я выкинул, потому что лавровых листов больше двух на кастрюлю класть нельзя. Класть. Нельзя! – он погрозил кому‑то невидимому пальцем. – Иначе горчить будет, а горький бульон это не бульон, а порча хорошего мяса.

– Бульон, значит, – отметил Клин ровно в тот момент, когда его желудок неприлично громко заурчал.

– Не просто бульон! – старик победно вскинул подбородок. – На этом бульоне уже стоят щи. Галина капусту шинковала, я картошку чистил. Она говорит: картошку мельче нарежь. А я говорю: Галина, ты мне, пожалуйста, не указывай, я картошку резал ещё когда ваш Мишка в глине лежал. Ну она обиделась, конечно, и полчаса не разговаривала со мной. Зато потом попробовала и сказала, что я был прав. Чего, впрочем, и стоило ожидать.

Мирослава рядом со мной тихо фыркнула, сдерживая смех. Петрович ненадолго замолчал, вписываясь в поворот, и продолжил с прежним энтузиазмом:

– Помимо щей, Галина напекла пирогов. С капустой, разумеется, куда без неё. С картошкой и грибами. Грибы, между прочим, её собственной засолки. Из леса за Чёртовой Лапой, белые. Я сперва не поверил, говорю: Галина, откуда ж тут белые? А она говорит: ты, Михайло, в грибах ни лешего не смыслишь, вот и молчи. Ну, тут я с ней, пожалуй, согласился. В грибах я действительно так себе.

– А мясо есть? – с надеждой спросил Лапа.