– Он задумался над твоими словами, Алексей, – произнёс он. – Этого уже достаточно. С таким упёртым упрямцем, как Сурганов, это уже можно назвать победой. Пойдём. Нам тоже не следует задерживаться…

– Граф, с вашего позволения, я хотел бы пообщаться с вашим будущим зятем.

Прозвучавший за нашими спинами голос с китайским акцентом заставил меня внутренне поёжиться. А вот Игнатьев, не заметивший моих мысленных метаний, оказался удивлён.

– С Алексеем?

– Да, – подошедший к нам Джао чуть склонил голову, после чего посмотрел на меня. – Мне кажется, что нас ждёт крайне интересный разговор…

Услышав это, Игнатьев посмотрел на меня одновременно с удивлением и недоумением в глазах. И, конечно же, Джао заметил этот брошенный в мою сторону взгляд.

– О, уверяю вас, граф, ничего такого, – с улыбкой проговорил китаец. – Вы же знаете, насколько в Китайском Царстве ценят традиции и семью. Вот и мне интересно будет пообщаться с вашим будущим зятем. Ведь, как вы сами недавно сказали нашему собеседнику, совсем скоро он станет частью вашей семьи, а вы не привыкли затыкать рот своим близким. Не так ли?

Честно, если бы я наблюдал за этим разговором откуда‑то со стороны и с безопасного расстояния, то я бы поаплодировал этому китайцу. Настолько нагло вывернуть сказанные ранее Игнатьевым слова, да так, чтобы у него теперь не было ни единого шанса от них отказаться… ну что сказать – такое зрелище дорогого стоит.

К сожалению, я сейчас находился именно на своём месте, а потому очень хотел бы, чтобы Игнатьев всё‑таки взбрыкнул.

К моему несчастью, поступил он ровно наоборот.

– Конечно, Джао, – с натянутой улыбкой ответил граф. – Я не против.

Сказав это, он повернулся ко мне с таким видом, что мне даже угадывать не нужно было, что именно означает его взгляд. После этого меня ждёт очень обстоятельный разговор с графом о предмете будущей беседы.

– Алексей, найди меня, когда вы закончите.

– Конечно, ваше сиятельство, – пообещал я с уверенностью, которой совсем не ожидал.

Ещё раз кивнув мне, Игнатьев попрощался с Джао, после чего оставил меня наедине с китайцами.

– Проводите меня, Алексей Романович? – спросил Джао, указав рукой в сторону одного из залов галереи.

– С удовольствием, – не моргнув и глазом, соврал я, и мы с ним направились в сторону широкого коридора.

– Как вам Иркутск, Алексей Романович? – как ни в чём не бывало поинтересовался китаец, идя рядом со мной.

Понятно, что всё это фарс. Он не позвал бы меня для личного разговора просто так. Тут даже к гадалке ходить не нужно. Тогда для чего? Что за этим кроется? Проверка на вшивость? Хочет подловить меня?

А что, если он и так все знает? Что, если ему известно, что за лицом Измайлова скрывается совсем другой человек?

– Хороший город, – выбрал я максимально осторожный и безопасный ответ.

– Но не такой хороший, как Владивосток, должно быть, – улыбнулся Джао. – Уверен, вы тоскуете по дому. Может быть, по семье?

– Империя считает, что здесь я принесу больше пользы, – произнёс я, и Джао изобразил тяжкий вздох.

– Ах, тяготы долга служения. Как же я понимаю вас, Алексей Романович. Всегда тяжело служить своему господину вдали от родного дома. Но таков ведь наш с вами долг, не правда ли?

На это я выдавил максимально дружелюбную улыбку и кивнул.

– Без сомнения.

Мы вошли в просторный зал, увешанный полотнами разных размеров. Увидев, что здесь довольно много людей, я мысленно выдохнул с облегчением. Всё‑таки не думаю, что они станут предпринимать что‑то прямо тут, на глазах такого количества свидетелей.

Правда, мерзкий голос откуда‑то с самых задворок сознания тут же напомнил, что на рынке им это нисколько не помешало.

– Скажите, Алексей, вам нравится живопись? – полюбопытствовал китаец, когда мы подошли к одному из висящих на стене полотен. – Как вам эта работа?

Я посмотрел на картину. На первый взгляд – ничего особенного. Классическое полотно среднего размера, написанное маслом. Несмотря на то что Луи всегда рекомендовал мне работать именно с артефактами, искусство он также не обходил стороной. Да, красть его на продажу – не самая хорошая затея: сложно найти покупателя. Надёжного покупателя, я имею в виду. Но вот если есть конкретный заказ, да ещё и за хорошую сумму, то почему бы и нет. Так что кое‑какие уроки по искусствоведению я от него в своё время получил, и характерную для позднего Возрождения глубину и изображённую краской мягкую игру света опознал сразу же.

За исключением этого ничего особенного на самой картине я не увидел.

Нарисованный богато одетый мужчина стоял вполоборота у зеркала. Его лицо было освещено, тогда как остальная часть написанного на холсте помещения тонула в полумраке.

– Ничего особенного, – пожал я плечами, чем, похоже, вызвал у китайца ехидную усмешку.

– Ну как же! Приглядитесь получше, Алексей. Видите? Зеркало, к которому он обращён, потускнело. В отражении мужчина улыбается, но если смотреть не в зеркало, а на самого героя картины, видно иное. Присмотритесь.

Стараясь сохранять на лице выражение вежливой заинтересованности, я вновь посмотрел на картину, в этот раз уделив немного больше внимания деталям. В отличие от отражения губы самого мужчины были сжаты в тонкую линию, взгляд холоден, а пальцы скрытой за спиной руки сжимали тонкий кинжал с украшенной рукоятью, как если бы он угрожал собственному отражению.

На заднем плане, почти теряясь в тени, смутно угадывались другие фигуры. Даже не столько люди, сколько намёки на их лишённые лиц силуэты.

Чуть опустив глаза к табличке под рамой, я прочитал название.

– «Человек и его отражение».

– Забавно, не правда ли? – негромко произнёс Джао. – Это последняя работа Лоренцо де Кастеллари. Италия, самый конец шестнадцатого века.

– Забавно то, что вы столько об этом знаете, – хмыкнул я. – Слышал, что в Китайском Царстве не отдают должное европейскому искусству, считая его чересчур…

– Пустым? – подсказал мне Джао, растянув губы в ещё одной улыбке так, что показались его зубы.

– Скорее лишённым глубины, – предложил я.

– О, Алексей, это не пустые домыслы. На наш вкус европейское искусство и правда не обладает той… как вы выразились, глубиной, к которой привыкли мы. Но порой встречаются и такие, весьма проникновенные работы.

– И в чём же её проникновенность? – бесстрастно поинтересовался я.

– А вы взгляните, какая прямая, но изящная метафора лжи и лицемерия, разве нет? Изображённое здесь зеркало является не попыткой к самопознанию, а средством контроля. Контроля для человека, который не ищет правды о себе.

Я оторвал взгляд от картины и посмотрел на Джао.

– А что тогда?

– Он проверяет, насколько убедительно выглядит маска, которую он носит, – пояснил китаец. – Безликие фигуры позади – аллюзия на общество, которому не важна правда, пока эта иллюзия… пока эта ложь работает. Это не картина о злодее, Алексей. Это картина о человеке, который живёт в двух версиях себя и уже не уверен, какая из них настоящая. Понимаете, о чём я?

Последний свой вопрос он задал таким тоном, что становилось ясно – он уже открыто насмехается над ситуацией.

– Боюсь, что я не столь сильно погружён в искусство для понимания таких тонкостей, – равнодушно произнёс я, глядя ему в глаза, пока мимо нас ровным потоком ходили гости приёма, наслаждающиеся висящими на стенах галереи полотнами.

– Но, будучи аристократом, вы должны понимать тонкости этикета и хорошего тона, не так ли? – невозмутимо поинтересовался китаец.

– Смотря к кому.

– Может быть, к тому, кто спас вашу жизнь?

Только эти слова сорвались с его губ, как стоящие за его спиной весь разговор мужчина и женщина сделали пару шагов вперёд, как бы случайно встав по обе стороны от меня, так чтобы перекрыть любой путь к возможному побегу.