– Ты поступила умно. Использовала телефон, о котором, как ты думала, мне не известно, – словно желая отдать ей должное, сказал Давид. – И мои люди правда ничего не знали. Только вот мне хорошо известно, с кем именно говорил Сурганов.

Сказав это, Давид повернулся к сейфу. Увидев это движение, Виктория вскинула правую руку, до этого момента скрытую за спиной.

– Даже не думай, Давид! – прошипела она, и вслед за этими словами в комнате прозвучал негромкий щелчок. – Его я тоже забрала.

Граф повернулся к ней и с удивлением посмотрел на небольшой хромированный пистолет, чей ствол сейчас оказался направлен прямо ему в грудь.

– Могу я спросить почему?

Эти слова прозвучали почти растерянно, неуверенно. Настолько, что привыкшая к неиссякаемой железной уверенности своего супруга, Виктория с удивлением отступила на шаг.

– Почему? – повторила она вопрос, вцепившись пальцами в рукоять пистолета. – Ты думаешь, я ничего не понимаю? Думаешь, что я такая дура?

Игнатьев молчал в течение нескольких секунд, как если бы пытался найти подходящие слова.

– Виктория, если бы я считал тебя дурой, то сейчас не задавал бы этого вопроса. А потому я повторяю: почему?

– Я по твоему слепая? – Виктория гордо вздёрнула подбородок, но Давид хорошо услышал, как дрожал её голос. Не от страха, нет. Скорее от одолевающей её в этот момент злобы. Такой, которую женщина готова была вот‑вот выплеснуть наружу после того, как тщательно сдерживала её годами.

– Я ведь хорошо вижу, что творится у тебя в голове, Давид. Я слишком хорошо тебя знаю. Ты уже думаешь о том, как наказать Сурганова…

– Наказать?

Граф с удивлением уставился на неё.

– Он похитил наших детей, Виктория…

– Моих!

Громкий женский выкрик резанул по ушам.

– Моих детей! – прошипела она. – Но этого не должно было случиться! Не важно! Тебя волнует лишь то, как тебе отбить своё! Как продолжить эту гребаную… грёбаную гонку! Когда похитили мальчиков, ты даже не остановился!

– Я искал их…

– Не лги! – рявкнула Виктория и дёрнула рукой с оружием. – Не смей мне лгать! Ты даже не остановился! Ни на одну проклятую секунду! Пока я сходила с ума в проклятой комнате от неизвестности, ты только и думал о том, кому первому свернёшь шею! Я хорошо запомнила наш разговор!

– Разговор?

– Нет! Не смей играть со мной в эти игры!

Она сделала ещё один шаг к нему, но затем остановилась.

– Знаешь, что самое ужасное, Давид? Я надеялась. Я правда надеялась. Думала, что… что, может быть, после всего этого ты одумаешься. Решила, что страх за детей пробьёт твою… это твою тупую мужскую гордыню и ты наконец поймёшь…

– И что же я должен был понять, Виктория?

– Что мы можем уехать.

Эти слова прозвучали из её уст, как мольба.

– Уехать, Давид. Сурганов дал тебе выход. Мы могли взять деньги. Собрать наши вещи и уехать из этого проклятого Иркутска. Я знаю, сколько у тебя сбережений за границей. Нам их хватило бы для того, чтобы жить спокойно до конца жизни! Я. Ты. Мальчики… Но ты… ты всё испортил!

Сказав это, она обвиняюще ткнула в него пистолетом.

В этот момент, направив оружие на своего супруга, глаза Виктории смотрели на него чуть ли не с ненавистью. Бессильной злобой за то, что муж не сделал так, как втайне хотела она. За то, что он даже никогда бы не стал рассматривать такую возможность. Потому что она очень хорошо знала: для Давида Игнатьева бегство ассоциировалось с позором. Всего лишь мысль о нём уже принижала его достоинство.

– Я знала, что так и будет, – почти что прошипела она.

– Что?

– Эта девка всегда будет для тебя единственной…

Глаза графа расширились от удивления.

– Виктория, что ты несёшь…

– Твоя дочь всегда будет стоять для тебя на первом месте! – чуть ли не выплюнула она. – Я жила с этим! Терпела это каждый день! Думала, что мои мальчики хотя бы… что хотя бы ради них ты…

Виктория запнулась и глубоко вздохнула, будто задыхаясь от нехватки воздуха в лёгких. Её грудь под тёмно‑серым жакетом вздымалась в такт неровному дыханию.

– Виктория, мне напомнить тебе, что это ты виновата в том, что случилось? – спросил её Давид, сделав шаг в сторону от сейфа. – О том, что это ты позвонила Сурганову…

– Нет!

– О том, что это ты меня предала…

– Нет! Не смей даже вслух это произносить!!! Стой на месте!

Её крик отразился от стен графского кабинета, заставив уже миновавшего половину расстояния, что разделяло его и супругу, Игнатьева замереть на месте. Хотя правильнее было бы сказать, что причиной этому послужил не её крик, а пистолет, судорожно сжимаемый в дрожащей руке.

– Не сейчас меня винить! – процедила она сквозь зубы. – Даже не думай! Когда их похитили, когда мои мальчики сидели в этой поганой, вонючей дыре, когда они сходили с ума от страха, не зная, увидят ли нас снова, ты так и не сделал выводов. Ты просто разозлился. Отомстить! Вот! Вот всё, что тебя волновало!

– Виктория, ты ошибаешься…

– Заткнись, Давид! Просто замолчи! Мне плевать на твою месть, слышишь? Меня не волнует твоя уязвлённая гордость. Мне нужны мои дети! Живые, понимаешь? Они, а не памятник твоему эго короля этого поганого города.

Казалось, что в эту секунду женщина вновь обрела уверенность в себе. Эта вспышка эмоций, выплеснувшаяся в единой гневной волне, снова помогла найти ей точку опоры. А сжимаемый в руке пистолет лишь даровал чувство контроля над ситуацией. Это был тот редкий момент, когда Виктория Игнатьева чётко верила в то, что именно она является хозяйкой положения.

Глубоко вздохнув, она устремила свой взор на Давида.

– С меня достаточно, – после небольшой паузы сказала она. – Я всё решила, Давид.

– И что же ты решила?

– Я забираю мальчиков, – твёрдым, как сталь, голосом сказала Виктория. – И деньги. Считаю, что они принадлежат мне по праву. Надеюсь, Давид, что ты не будешь с этим спорить.

Видимо желая подкрепить свои слова, Виктория кивнула на пистолет в своей руке.

– А ты можешь продолжать свою войну, коли тебе так хочется. Но делай это один. Без меня. Без моих детей. С меня хватит жить в страхе, что очередное твоё желание доказать всем, что с тобой должны считаться, наконец закончится гибелью моих мальчиков. И нет желания наблюдать за тем, как ты ставишь на кон наши жизни ради своих амбиций.

Виктория ждала, что он взбесится. Вполне вероятно, что какая‑то часть её даже надеялась на это. Сейчас, возможно, она собиралась ударить его по самому больному. По его глупой мужской гордости. Собиралась отобрать его деньги, которые он так ценил. И она сделает это. И потому Виктория почти предвкушала, как её муж взорвётся от негодования и злости на подобное предательство. Конечно же сама она свои действия никогда таким образом не рассматривала. Для неё это было ни чем иным, как рациональным способом защитить самое дорогое, что было у неё в жизни. Её детей. Защитить от последствий честолюбия и высокомерия своего мужа.

Но вместо злости в его глазах она увидела… непонимание. Странное и искреннее недоумение от происходящего. Как если бы всё, о чём она сейчас распиналась, прошло мимо него, нисколько не затронув.

И это взбесило. Взбесило куда сильнее, чем злость и ярость, к которым она готовилась, накручивая себя всё предшествующее этому разговору время.

– Ну же! – приказала она. – Скажи что‑нибудь!

– А что я должен тебе сказать? – немного растерянно спросил граф и шагнул прямо к ней.

Увидев, как супруг приближается к ней уверенным шагом, Виктория сама отступила назад.

– Стой! Не подходи ко мне! Или я…

– Что? Выстрелишь? Сильно в этом сомневаюсь.

Он сделал последний шаг, оказавшись прямо перед ней. Настолько близко, что его грудь чуть ли не упёрлась в хромированный ствол пистолета.

Она сделала это инстинктивно. Сразу же как только увидела, как он поднял руку. Её палец нажал на спуск.

Но выстрела так и не последовало. Оканчивающийся идеальным маникюром палец будто бы упёрся в невидимую стену. Виктория давила на спусковой крючок, силясь перебороть эту странную силу, что остановила её в такой важный момент.