— А по-моему, я очень обаятельный. А злой я, если меня разозлить.

— Ну надо же, как это все!..

— Это точно!

— А вдруг и вправду кто-то есть? Вдруг кто-то решил за мной присматривать, помогать мне... Было бы здорово! — Аня выпрямилась и хмыкнула. — Только это, получается, он ходил бы везде по моему дому, смотрел как я переодеваюсь, ходил бы за мной в ванную...

— Не так уж и часто хожу я за тобой в ванную.

— Тогда б ему быстро расхотелось за мной присматривать.

— Дальше.

— Но... — она вздохнула, — никого нет. Конечно же никого нет. Это было бы чудо.

— Я не чудо, а Константин Валерьевич.

— А чудес не бывает. Уж точно не со мной. Я... — она закрыла лицо ладонью, — какая же я жалкая...

— Ой-ой, вот только не начинай опять! — Костя, склонившись, похлопал ее по сопротивлению воздуха в форме плеча. — Стоп! Все ж налаживается! У меня "поводок" начал удлиняться! Эдика забрали! Руслана съели! Отличный день, по-моему!

— Я не могу больше быть одна...

Костя растянулся на фортепианной крышке, пристально разглядывая старый покосившийся шкаф, потом негромко произнес:

— Ты не одна.

— Одна... — шепнул флинт, встал и вернулся к столу. Подхватил бокал и поднял его, глядя, как за стеклом колышется нежно-розовое вино. Костя спрыгнул с пианино и, подскочив к Лемешевой, яростно рубанул ладонью по бокалу, представляя его наличием препятствия.

— Да хватит пить!!!

Треньк!

Стеклянный конус покачнулся и рухнул вниз, ударившись о край стола. Вино и стекло брызнули во все стороны, а флинт остался стоять с вознесенной рукой, изумленно глядя на бокальную ножку в своих пальцах. Костя тоже застыл, потрясенно рассматривая то свою ладонь, то хищные стеклянные осколки, поблескивающие на синем паласе.

— Вот что значит захотеть чего-то на самом деле... — прошептал он.

— Надо же, — Аня положила стеклянную ножку на столешницу и всплеснула руками над маленькой катастрофой на паласе. — Никогда такого не видела! Бокал, конечно, старенький...

— Нет, — спохватился Костя, — не старенький бокал. Это знак! Знак! Хорош бухать, вот что это значит!

Флинт наклонился и принялся собирать осколки.

— Веник возьми, горе! А лучше пылесос.

— И так справлюсь.

— Слушай, что взрослые люди говорят!

Аня сердито фыркнула и убежала за веником. Костя подождал ее на пороге гостиной и, наблюдая, как она убирает останки бокала, деловито сказал:

— В общем так. Чудес не бывает, бывает только чудесный результат упорной работы — уж поверь, я знаю. А нам с тобой работы предстоит много. У меня есть планы, но для их выполнения придется постараться. Все получится, потому что я так решил!.. Вон под креслом еще осколок. Так что поменьше слез-соплей и всего этого нытья и побольше действий. Решимость я тебе обеспечу. Сегодня-то — ух!.. Я из тебя сделаю лучшего флинта в городе! Я им покажу, как над нами ржать! Двоим же уже показали, верно?! Так что не одна ты, — Денисов присел на корточки, заглядывая в бледное лицо. — Знаешь, я тут подумал... Тогда с машиной... зря я на тебя наорал. Ты извини, ладно?.. Ну да, ты не слышишь, но почувствовать-то ты можешь?

Лемешева выпрямилась, держа наполненный осколками совок, и вдруг сказала:

— Тот человек никогда бы не извинился. Особенно перед такой, как я. Он из другого мира. Для них мы как жуки. И он смотрел на меня, как на мерзкое насекомое. Кошмарный человек... — Аня задумчиво потерла кончик носа. — Почему я о нем сейчас подумала?

— Я не кошмарный, — сердито произнес Костя. — Я просто нервный. И у меня был тяжелый день. И еще эта... как ее...

— Пойду я, наверное, спать.

— А вот это мудро. Да и неохота мне развивать эту тему.

Пока она убирала со стола, Костя стоял у окна и разглядывал зимнюю ночь. Было тихо, спокойно, на соседнем доме изредка мелькали призраки, проворно переползающие от окна к окну, а возле забора деловито махала метлой темная фигура, выметая из-под снега какой-то мусор. Возможно это был Дворник, а может, какой-то другой мусорщик. Кто-то зашебуршился в кустах, Денисов вытянул шею, силясь рассмотреть, что там делается, и тут позади него в тишину пролилась тихая задумчивая мелодия. Костя обернулся и увидел, что Аня сидит за фортепиано, и ее пальцы медленно перебирают клавиши. Мелодия чуток подхрамывала, и Денисов заметил, что движения пальцев левой руки то и дело становятся деревянными, неуклюжими, и руку эту точно тянет книзу. Шорох метлы за окном прекратился, и Костя не столько услышал, сколько почувствовал, как Дворник приближается к его окну. Аня скептически глянула на свою левую руку, пальцы, уже утопив клавиши, начали соскальзывать, и Костя, поняв, что мелодия сейчас прервется, сорвав, тем самым, его сделку, наклонился и подхватил ее под локоть, который под его рукой был лишь сопротивлением воздуха — и его нельзя удержать, если оно того не хочет. А потом, действуя уже инстинктивно, положил ладонь на тыльную сторону ее левой ладони.

— Хотя бы немного, — сказал он, раздраженный тем, что приходится просить. — Мне нужны эти вещи. И я ведь так толком и не слышал, как ты играешь. Сыграй для меня и того чувака с метлой. Ну, чуть-чуть.

Аня сдвинула брови, продолжая уводить руку вниз, пальцы уже почти соскользнули с клавиш, мелодия запнулась, истончилась, лишившись поддержки левой руки. Костя попытался удержать ее руку, но это было невозможно — сопротивление воздуха в форме локтя начало отталкивать его ладонь. И истинная, от сердца, ярость, которая помогала в прошлые разы, здесь помочь никак не могла. Злобные, тяжелые эмоции все бы разрушили. Здесь нужно было совсем другое, но что? Почему-то он был уверен, что если сейчас упустит момент, то ждать придется, возможно, еще очень долго, и дело тут не только в больной руке. А вещи нужны сейчас. Хоть часть. Скалки и трофеев Руслана маловато, тем более, как он уже понял сегодня, оружия можно лишиться в любой момент. Нужен запас.

— Аня, — Костя наклонился, почти уткнувшись носом ей в ухо, — мне это нужно. Аня, пожалуйста.

Он попытался потянуть ее руку обратно, и она вдруг поддалась, и пальцы легли обратно на клавиши, вернув мелодии густоту. И Денисов уже не отпускал ее руку. Он не знал, влияет ли на то, что ее пальцы вновь затанцевали по клавишам, на то, что их движения становятся все живее и живее, обретают уверенность и размах. Скорее всего, он сейчас не имел никакого значения. Но отпустить руку боялся.

Мелодия уже не хромала, не дергалась из стороны в сторону, утратила робость и скованность — теплая, задумчивая музыка текла, словно летняя древняя река, прогретая солнцем, с рябью от легкого ветерка, с редкими рыбьими всплесками, с шепотом прибрежного камыша. Он почти видел эту реку, почти чувствовал едва-едва сминающий шелковистую гладь ветерок, почти стоял на песчаной отмели... А потом увидел и в самом деле.

С клавиш потекла вода. Сначала мелкие капли, но ударялись они не о палас, а о воздух, растекаясь по нему крошечными лужицами, которые парили перед роялем, подмигивая под тусклым светом старой люстры и словно дразнясь. Костя потрясенно приоткрыл рот и, протянув руку, дотронулся до одной из лужиц и

почувствовал?

холодно

мокро

но я не помню, каково это?.. что я чувствую?.. я чувствую?

Что это такое, у меня глюки что ли? Разве у мертвых бывают глюки?

Он испуганно отдернул руку, а вода с клавиш уже лилась дождем, и пальцы, танцующие по мокрым клавишам не замечали этого. Секунда — и дождь превратился в настоящий потоп, а потом стены квартиры куда-то провалились, и Костя обнаружил себя стоящим на песчаной отмели. Ослепительно яркое солнце почти обжигало кожу, а под солнцем катила свои воды древняя река — тихо, задумчиво, и рядом шелестел камыш, чуть раскачиваясь под ветром. Песок был очень мелким и теплым, и ноги утопали в нем, и он мог чувствовать каждую песчинку, и это было невероятно, ошеломляюще прекрасно. Костя наклонился и плеснул ладонью по воде, потом поднял руку, глядя, как капли стекают по ней. Одна скользнула по запястью и дальше — к локтю — смешное, щекочущее ощущение.