— Любо... — растроганно шепнула Мстислава и украдкой прижала ладонь к животу.

Ей тоже будет что подарить мужу.

Новоселье решили справлять через два дня: хотелось-то уже на следующий день, но Мстислава страшилась, что не поспеет с угощением. Рогнеда Некрасовна дала ей в помощь двух теремных девок, и втроём от рассвета и до заката они пекли, варили, запекали, жарили.

Так что на новоселье столы ломились от яств. Мстислава с девками приготовили всё, что могли: в печи румянились пироги с рыбой и яйцом, на столе дымился гусь, рядом стояли горшки с пшённой кашей и запечённой репой, миски с квашеной капустой и солёными огурцами. Не обошлось без сбитня и медовухи.

Сразу после обеда в избу потянулись гости. Пришли и наместник Стемид с Рогнедой Некрасовной, и соседи из Ладожского конца, и дружинники, и даже княжич. Каждый принёс в новый дом что-то полезное: скатерть и рушники, утварь для печи, топор, курицу с цыплятами, сноп льна, огромный сундук, доверху набитый отрезами полотна. Его с двумя помощниками притащил Крутояр.

Мстислава принимала гостей, раскладывала угощения, рассаживала людей и впервые чувствовала себя хозяйкой. Наместник Стемид, с интересом оглядев избу, сперва похвалил, но не удержался и произнёс будто бы с обидой.

— Ладно сложено, крепко. Да только чего же ты помощи не попросил? Мы бы подсобили.

Вечеслав скупо улыбнулся и сказал коротко.

— Сам хотел.

Стемид понимающе кивнул. Лютобор же, осторожно поглядев на мужа сестры, пробормотал вполголоса.

— А меня тогда кто гонял?.. На брёвна уже глядеть не могу.

За что тут же получил ложкой по лбу от кого-то из дружинников: совсем не больно, но очень обидно.

— Ты помалкивай, отрок, пока взрослые за столом толкуют, — с усмешкой посоветовали ему.

Наконец, пир стал стихать, гости один за другим начали расходиться. Мстислава с Вечеславом провожали каждого до порога, благодарили за дары, за добрые слова, и лишь когда последний шагнул за ворота, в избе воцарилась тишина.

Они остались вдвоём и вышли на крыльцо. Ночь стояла ясная, пахло пирогами и дымом печи. В груди Мстиславы разливалось горячее, щемящее чувство. У них был свой угол, свой очаг, и она была его хозяйкой.

Вечеслав обнял её за плечи и тихо сказал, вторя её мыслям.

— Ну вот, Мстиша. Теперь у нас есть свой дом.

Она кивнула, прижалась к нему и улыбнулась. Помолчала, вслушиваясь в тишину ночи, а потом негромко проговорила.

— И скоро нас в нём будет трое...

Она опустила взгляд и едва заметно провела ладонью по животу.

Вечеслав сперва не понял, окаменел на миг, а потом наклонился к ней и хрипло выдохнул.

— Мстиша... родная...

Он хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. Вместо этого он только крепче прижал жену к себе, и сердце его стучало так громко, что, казалось, услышала и она.

Мстислава торопливо поднялась на крыльцо терема. Нынче она припозднилась, долго просидела подле княгини Радмилы, что вот-вот должна была разрешиться от бремени, и спешила вернуться домой, к детям. Хотя и знала, что старшая дочь управится со всем, но также знала, что без неё за стол они не сядут, станут дожидаться, а на Ладогу давно уже опустился вечер.

Она задержалась в сенях, возясь с тяжёлым коробом, который носила с собой. Дверь в горницу была приоткрыта, из-под неё пробивалась слабая полоска света и доносились взволнованные голоса: старшей дочери, Нежаны, и сына Ратмира.

Шестнадцать зим назад Мстислава ещё мыслила, что сможет примириться со свекровью. Сама настояла, чтобы их первое дитя нарекли в честь матери мужа.

Да-а. Надеялась она напрасно.

Мстислава замерла, прислушиваясь, уж больно сердито говорила дочка. Нежане шла семнадцатая зима, и Вечеслав устал отгонять от неё женихов. Сама она молчала и даже матери не говорила, люб ли кто ей. Подумав, что вдруг дочь решилась рассказать младшему братцу, Мстислава осталась в сенях.

Но вскоре поняла, что говорили её дети совсем о другом.

И сердце заныло.

— … и рубаху ещё порвал... снимай, надо застирать, пока кровь не засохла, — взволнованно шептала Нежана.

Спустя миг она ахнула.

— Макошь светлая! Да на тебе места живого нет!

Мстислава, не выдержав, резко толкнула дверь в горницу, от чего та глухо ударилась о стену. Дочь и сын одновременно вздрогнули и виновато на неё посмотрели. Ратмир, которому минуло десять зим, неловко поднялся с лавки, морщась и сжимая рубаху.

Бросив на сына единственный взгляд, Мстислава поняла, почему ахнула дочь. На лице и на теле проступали следы жестокой драки. Под носом запеклась кровь, губы были разбиты, на скуле наливался синяк. На плечах проступили следы чужой хватки, на рёбрах — отметины.

Мстислава врачевала раны куда страшнее, не боялась ни крови, ни ожогов и всегда умела подыскать нужное, ласковое слово, чтобы облегчить человеку боль, но нынче онемела. Руки повисли вдоль тела будто плети, и она без сил прислонилась к тёплому срубу, порадовавшись мельком, что оставила короб в сенях, иначе непременно выронила бы...

— Мама! — к ней подскочила перепуганная Нежана.

Ратмир тоже дёрнулся, но ходил он неуклюже.

Дочь подлезла под руку и подставила плечо, и Мстислава с трудом заставила себя выпрямиться. Потом сжала зубы, взяла себя в руки и подошла к сыну, остановившемуся возле стола.

— Ратша, что приключилось?

Знакомым упорством сверкнули серые глаза. Сын поджал губы.

— Я не скажу.

И ведь она даже не могла сказать, что упрямством Ратмир пошёл в отца. Сама была такой же...

Вздохнув, она повернулась к замершей в дверях Нежане.

— Поставь греться воду.

— Я уже.

— А Гнеда?..

— Спит. Я покормила её...

Младшую дочь Мстислава назвала Гнедой в честь Рогнеды Некрасовны. Женщины, которая сделала для неё так много, что никогда она не сможет ей отплатить.

Она помогла сыну смыть с лица кровь, сделала несколько примочек, чтобы утром не раздуло от отёка, и внимательно ощупала рёбра, убедившись, что ни одно не сломано. Ратмир терпел все молча.

Когда сели, наконец, вечерять, в других избах уже погасили лучины и давно легли спать.

— Отец вернётся через два-три дня, — сказала Мстислава, поглядывая на сына, который пытался извернуться и поесть похлёбку, не тревожа разбитые губы.

Ратша посмотрел на мать и неловко повёл плечами. Отметины на лице и теле не заживут, это он знал.

— С кем ты подрался? — Мстислава строго нахмурилась, решив попытаться ещё раз.

— Я не скажу, — насупился сын.

— Нежа? — она перевела взгляд на дочь, и та качнула головой.

— Мне-то откуда знать, матушка?..

Они были близки, её старшая дочь и сын, хоть между ними и была разница в пять зим. Мстислава сердцем чуяла, что Нежана знает, но молчит, потому что попросил Ратмир. А Ратмир молчит, потому что чает не огорчать мать.

С досадой покачав головой и ничего не добившись, Мстислава отправила детей спать, пока сама убирала со стола. Оба рвались подсобить, но она хотела подумать в одиночестве, потому вытолкала их из горницы чуть ли не взашей.

А утром проснулась от знакомого голоса. Едва услышав мужа, она почувствовала, как откуда-то из груди поднимается радость и разливается по телу приятным теплом.

— Мстиша! — позвал Вечеслав, переступив порог терема, который отстроил для семьи десять зим назад, когда они воротились на Ладогу. — Я дома.

Его возвращения она ждала через несколько дней. Вместе с князем Крутояром Ярославичем они ездили в Новый град. Муж и её звал, навестить Рогнеду Некрасовну. Мол, дети уже выросли, за ними есть кому приглядеть...

А Мстислава отказалась, словно сердцем почувствовала, что здесь будет нужнее.

— Батюшка!

Пока она торопливо одевалась, в горнице послышались довольные голоса дочерей. Когда отец возвращался и привозил гостинцы, две её девочки сравнивались по прожитым зимам, и взрослая Нежана радовалась подаркам столь же шумно, как маленькая Гнеда.