— Но не могу не рисовать, Слава, понимаешь! Ведь это для меня как воздух, а как жить, не дыша?

Слава посмотрел на танцующих и кивнул.

— Красиво, правда? Почему бы тебе не рисовать что-то вроде этого? Что-то хорошее?

Наташа хотела ответить, что это невозможно, что картины о хорошем получатся пустыми и бездарными, что это не для нее, но вместо этого спросила:

— Слава, помнишь, я показывала тебе ту старую картину? Когда ты еще стекло разбил? Ты можешь мне сказать, что ты тогда почувствовал?

Слава напрягся, и его лицо помрачнело.

— Что почувствовал?.. — он задумался. — Не знаю… помню, словно какой-то страшный сон… словно я задыхался. Помню чье-то лицо… А потом я… Нет, не помню!

— Ты хотел убить меня?

Слава медленно повернул к ней побледневшее лицо, а потом так же медленно надел солнечные очки, словно спрятавшись за ними.

— Что?

— Пожалуйста, Слава.

Он задумался, потом протянул руку, спустил очки на нос, и взглянул на нее поверх темных стекол.

— Да, — ответил он. — Ты боишься?

Наташа покачала головой и улыбнулась.

— Теперь нет. Спасибо, что признался, — она потянулась и сняла с него очки, потом тепло сказала. — Как хорошо, Славка, что ты есть!

— Я тоже так думаю, — серьезно произнес он. — Ну, что ж, раз с недомолвками покончено, давай начнем праздновать. Все-таки на праздник пришли — нужно соответствовать. Ага?

Слава протянул ей раскрытую ладонь, и Наташа с чувством ее пожала, смеясь и теперь и в самом деле чувствуя, что находится среди праздника.

— Итак, стороны заключили мирный договор, но любой договор для крепости следует полить проклятым алкоголем, — заметил Слава и поднялся. — Э-эх, русская душа! Без этого дела нет дела, и уж ты, как подневольный распространитель этого дела, понимаешь, да? Будешь пиво?

Она кивнула, незаметно потирая друг о друга зудящие пальцы правой руки. Им хотелось работы. Им отчаянно, до боли хотелось работы. А тут столько натур вокруг, столько… Повелевать, повелевать — это ведь так приятно… В сумке есть блокнот, есть карандаш… нужно вытащить… нужно работать… Наташа крепко сжала кулак, словно поймав кого-то, и сказала:

— Только холодного.

— Ладно, жди!

Слава повернулся, но едва он отошел от скамейки на несколько шагов, как Наташа окликнула его:

— Слава!

Он остановился и взглянул на нее.

— Что?

— Да нет, ничего.

— Просто «Слава»?

— Да.

— Хорошо, — сказал он, словно что-то понял и согласился с этим. — Очень хорошо.

Наташа молча проводила его взглядом, потом огляделась. Щуплый человек, сидевший по соседству, исчез бесследно, словно его никогда и не было, и теперь уже ничто не портило картину праздника. Завтра придется думать о другом, завтра придется что-то решать, а сегодня пусть будет праздник. Хорошая погода, вокруг веселье, улыбки и музыка, рядом друг, мертвые отпущены на свободу…

Наташа почувствовала чье-то мягкое прикосновение и опустила глаза. Рядом, внизу, сидела лохматая остроухая дворняжка, положив ей на колено бородатую морду, расплывшуюся в умильно-просящем выражении. Большие темные глаза, мастерски переполненные присущими только собакам вселенской печалью и молчаливым укором, смотрели пристально и со знанием дела. Собака была удивительно похожа на Дика, и на мгновение Наташе даже показалось, что это был он.

— Тебе чего, собака? — деловито спросила она. Дворняжка хлопнула хвостом по земле и высунула розовый язык, отчего приобрела нахально-насмешливый вид. Потом вдруг вспрыгнула на скамейку и устроилась на ней, продолжая внимательно разглядывать Наташу. Та протянула руку и погладила жесткую свалявшуюся шерсть.

— Ну, что ж, посмотрим, — сказала она, неизвестно к кому обращаясь.

Собака и человек внимательно смотрели друг от друга, а над ними неслышно шелестели акации, кружилась музыка, и солнце медленно и незаметно пробиралось по извечному пути к вечеру, и кругом бродили люди — беззаботно и неторопливо, и шумные дороги были далеко отсюда.

1999 год.

Он отстегнул «прищепку» и сдержанно поблагодарил Личанскую, но психолог уходить из павильона не спешила — ждала чего-то, пытливо и насмешливо разглядывая его блеклыми, слегка подкрашенными глазами. Вадим собрал бумаги и спросил:

— Вы хотите что-то уточнить, Елена Валерьевна?

Личанская аккуратно одернула юбку, ленивым мимолетным движением поправила волосы и произнесла:

— Скажите, Владимир…

— Вадим, — быстро поправил он ее, и Личанская небрежно кивнула.

— Простите, Вадим, конечно… скажите, а вы согласовывали ваши вопросы с Анастасией Андреевной?

— Ну, в принципе да, — отвечая, он смотрел не на нее, а на свои записи, делая вид, что страшно заинтересован ими, хотя держал бумаги вверх ногами. Вадим всегда чувствовал себя немного неловко рядом с такими чересчур уверенными в себе и все понимающими женщинами, как Личанская. И чего ей еще нужно?! Отболтала свое — ну и иди, радуйся, что опять на экране засветилась.

— Просто, у меня сложилось впечатление, что вы не слишком-то заинтересованы в передаче, и наша беседа приняла несколько странное, если не сказать нелепое направление. После разговора с Анастасией Андреевной у меня, пожалуй, сложилось иное представление о построении передачи. Возможно, вы недостаточно осведомлены о сути вопроса. По-хорошему ей бы следовало провести передачу самой.

Вадим зло посмотрел на психолога и заставил себя улыбнуться.

— Анастасии Андреевне пришлось срочно уехать в мэрию, а откладывать интервью с вами было никак нельзя, да и вы — человек занятой.

Неожиданно он заметил, что тонкий пиджак Личанской немного съехал в сторону, открыв кремовую лямку лифчика и выглядывающий из-под нее округлый синячок, очень похожий на след от засоса. Вадим немного приободрился. Небось, не была бы такая уверенная, если б знала, что он видит.

— В общем, она попросила меня заменить ее, — бодро закончил он и снова улыбнулся. Как правило, его улыбка нравилась женщинам, но психолог явно была не из их числа — глаза ее смотрели все так же насмешливо, с чувством явного превосходства.

— Ну, что ж… в конце концов, это проблемы Анастасии Андреевны, не так ли? — отстраненно произнесла она и плавным кошачьим движением поправила пиджак. — Смотрю, вам приглянулся мой лифчик — вы просто глаз с него не сводите. Милый мой мальчик, я порекомендую вам в следующий раз более тщательно продумывать свои вопросы, прежде чем задавать их серьезным людям. Всего хорошего, Владимир. И мой привет Анастасии Андреевне.

Личанская повернулась и вышла из павильона, а Вадим досадливо ругнулся про себя и отвернулся — не дай бог кто-то из операторов заметит его пылающее лицо.

Казалось бы, настроение на сегодня было безнадежно испорчено, но позже, отсматривая материал, Вадим несколько успокоился, а потом и вовсе пришел в хорошее расположение духа. Съемка на его взгляд получилась просто шикарно — отличный ракурс, нужное освещение и слишком серьезная и надменная Личанская — от ее вида приятное, мальчишеское лицо Вадима только выигрывало, равно как и обаятельные улыбки, которые он периодически посылал то собеседнице, то невидимым зрителям. Вадим улыбнулся самому себе на мониторе и поправил новый шелковый серебристо-серый галстук, завязанный большим узлом. Он ему очень шел.