— А Даринка?

— В избе заперта, — Чеслава строго поджала губы. — Наказана. Нечего перед кметями на подворье хвостом крутить!

Яромира закусила изнутри щеки, изо всех сил давя рвавшуюся наружу улыбку. Кто бы знал, что воительница станет такой пекущейся матерью для спасенной когда-то девчушки-сироты.

— А меня ты так не строжила, — она все же не удержалась и рассмеялась.

К ее удивлению, Чеслава покаянно вздохнула.

— Зато нынче хорошо понимаю, отчего Звенислава Вышатовна тревожилась и тебя с Любавой распекала днями и ночами, — сурово припечатала она. — Ты тоже скоро поймешь. Обожди, пока подрастет Ранхильд.

При имени матушки сердце Яромиры вновь кольнуло — в какой уже раз.

Княгиню Звениславу она нашла на женской стороне терема, в просторной горнице. Там же свиделась и с женой Крутояра Радмирой и маленькой княжной Мстиславой, которая при бабке и матери возилась на полу на меховой шкуре с деревянным коньком.

Когда только дошли до Вестфольда вести о смерти князя Ярослава, за мать Яромира переживала шибче всего. Извелась вся, пока представляла, каково ей было проститься с мужем. На Харальда смотрела и еще пуще слезами заливалась. Боялась, как бы матушка не взошла следом за отцом на костер.

Потом Крутояр расскажет ей, что Ярослав жене это строго-настрого запретил. Велел силой удержать, коли нужда будет. Таков был его последний княжеский приказ. Но силой удерживать не потребовалось. Уж в последний раз Звенислава мужу не стала перечить.

Нынче же, поглядев на матушку, Яромира наконец успокоилась, и железные тиски, сжимавшие тревогой сердце, чуть ослабили свою хватку. Сын, невестка, сестра Рогнеда и воительница Чеслава присматривали, чтобы у княгини Звениславы всегда находилось какое-нибудь дело али занятие. Сидеть на скамье да тосковать ей никто не позволял. А уж в огромном тереме да среди многочисленной родни найти что-то, чтобы отвлечь ее от горестных дум, было несложно.

— Мирошка, — заметив ее в дверях, княгиня Звенислава поднялась со скамьи и протянула к дочери руки, назвав детским прозвищем.

У Яромиры вновь защипало в носу. Но такой уж выдался нынче день, глаза все время на мокром месте. Столько слез она за всю зиму не пролила, как за сегодня.

Вечером в тереме устроили пир. Утром Яромира сходит на огромный курган, сложенный в честь ее отца. Но это — утром. А нынче же в малой гриднице собрались ближники князя Крутояра и его родичи.

Воительница Чеслава сидела подле мужа, воеводы Буривоя. Рогнеда Некрасовна — подле Стемида, который давным-давно служил наместником в Новом Граде. На Ладогу он приехал и задержался, поддавшись уговорам жены, которая не хотела оставлять сестру в это тяжелое для нее время.

Был здесь и воевода Горазд с семьей.

И — что особенно порадовало Яромиру — Вечеслав, которого язык не повернулся бы назвать Вячко. Совсем недавно он стал сотником при княжеской дружине. Его старший сын, названный в честь деда Будимиром, не сводил с ее Рагнхильд пристального взора. И это заставляло жену конунга и улыбаться, и грустить одновременно.

Когда-то и ее собственная история началась схожим образом.

— За конунга из Вестфольда и его жену, мою сестру, княжну Яромиру! — Крутояр поднялся на ноги и вскинул зажатую в руке чарку.

— За конунга из Альдейгьюборге! — Харальд также встал со скамьи и взмахнул своей чаркой.

Потом склонился и крепко поцеловал жену в уста.

Зардевшаяся Яромира сидела между мужем и братом и улыбалась. Князь Ярослав ушел в чертоги Перуна, но оставил наследие, которое будет жить после него.

Глубоким вечером, когда были рассказаны и пересказаны все вести, когда обо всем было переговорено но дюжине раз, они разошлись из-за столов. Когда Яромира за руку с дочерью вышла наружу из гридницы, то заметила, что муж и сын стояли в паре шагов от крыльца и о чем-то негромко говорили.

Она услышала, как Харальд сказал.

— Спроси у матери.

Рагнар же воспрял духом. Матушка не отец, она не откажет.

— Мама, дозволь я с отцом стану ночевать на драккаре? — сын подбежал к ней, умоляюще заглянув в глаза.

И впрямь, как она могла отказать?

Яромира посмотрела на дочь.

— Ты тоже хочешь?

— Я⁈ — вскинулась Рагнхильд почти испуганно. — Нет! Ты же обещала мне баснь сказать про украденную княжну.

Рагнар насмешливо фыркнул. Он никак не разумел, как можно променять качавшуюся палубу драккара, пропахшую солем и морем, на какие-то сказания?..

Подошедший со спины отец, положив тяжелую ладонь на светлую, вихрастую макушку, заставил его оборвать фырканье. Но глаза Харальда смеялись, когда он посмотрел на жену.

— Что это за баснь такая-то?

Яромира поджала губы, с трудом удержавшись от улыбки.

— Это баснь про княжну, которую разбойники украли из терема ее батюшки. А потом она встретила своего лю́бого, и он спас ее от морского чудовища.

— А потом⁈ — с горящим взглядом требовательно спросила Рагнхильд.

— А потом они стали мужем и женой. У них родились дети…

— Фу, — Рагнар вновь фыркнул. — Лучше бы потом, мама, этот твой конунг отправился убивать морских чудищ!

Он так и не уразумел, отчего отец и мать одновременно рассмеялись и посмотрели друг на друга. Харальд подхватил мальчишку на руки и перебросил через плечо, и Рагнар тотчас воспротивился. Он уже не малец!

— Погоди, сын, — сказал ему отец, который никак не мог отсмеяться. — Погоди, пока ты не встретишь свою княжну. Вот потом я на тебя погляжу!

Харальд пошел вниз по холму к берегу, держа на плече упиравшегося сына, и его смех еще долго звучал на подворье ладожского терема.

Он тащил на хребте княжича и чувствовал, как потяжелела и набрякла кровью рубаха на спине.

Если бы только это была его кровь...

Он стиснул зубы и встряхнулся, перехватив Крутояра за руку. Идти было тяжело, ноги заплетались и не слушались, но он упрямо продирался сквозь осенний лес. Опавшая листва хрустела под ногами, ветер трепал ставшие золотыми кроны деревьев, и лучи закатного солнца падали на пожухлую траву. В иное время он бы непременно задрал голову и полюбовался.

Но не нынче.

— Княжич... — позвал хриплым, обессиленным голосом.

Он не слышал даже его стонов, и от одной мысли по хребту волна за волной проходила ледяная дрожь.

Князь его убьет.

Да что там.

Прежде он сам себя убьет.

— Ты...

Он едва не взвыл от радости, услышав тихое бормотание Крутояра. Забыл под ноги глядеть и тотчас за это поплатился: споткнулся и едва не полетел в овраг.

—... ты... прав был... не стоило идти на секача... — собравшись с силами, кое-как выдавил княжич.

— Вестимо, был прав, — хмыкнул десятник княжеской дружины Вечеслав, одурев от радости.

— Коли помру... — вновь разлепил спекшиеся губы Крутояр.

— Я тебе помру, — одернул он строго. — Не ной. Всего-то зверь подрал. Справный кметь от такого не помирает.

А вот от стрелы еще как помирает, но об этом Вячко промолчал. Княжичу, пребывавшему в беспамятстве, о таком ведать пока ни к чему. Что подрал его не только секач. Что лиходей метил его убить, и повезло, что Крутояр дернулся, уклонился, и стрела угодила в бок, а не в сердце.

Вячко потряс головой. Он о таком мыслить тоже не станет, не до того. Им бы сперва приют на ночь отыскать... От земли ощутимо тянуло холодом. После захода солнца воздух делался сырым и пробирал до костей, а раненому княжичу требовался покой и тепло. И умелые руки, чтобы наложить повязки да стереть кровь.

Вячко мыслил, по лесу он, таща на хребте Крутояра, шатался уже не первый час. Сперва он намеренно забрел вглубь, уходя подальше от лиходея, пустившего в княжича стрелу, а теперь пытался выбраться, но сделать все хотел по уму.

Коли замыслил, кто Крутояра убить, то и сызнова попытаться могут, а, стало быть, выходить на большак* опасно. И к месту, где они лагерь разбили, возвращаться тоже было опасно, ведь лиходей был из их отряда.