Он позвонил в колокольчик, и вскоре вошла та самая девушка из кареты. Она показалась Джайри скованной и напуганной. Ульвар смотрел в окно. Его приказ прозвучал почти обычным, ровным и дружелюбным голосом. Может только чуть хрипловато:

— Я бы хотел, чтобы ты помогла её светлости дойти до спальни. И помогла ей приготовиться ко сну.

Отама молча поклонилась.

Джайри смотрела на его спину, такую прямую и ровную. На плечи, принявшие на себя всё бремя королевства, и ей вдруг стало бесконечно жаль нового короля. Она лёгким шагом пересекла комнату, обняла его со спины и шепнула:

— Я понимаю. Я тебя не виню.

А потом отпустила и вышла. Отама прошла за ней.

Король стоял и смотрел, как ветер кружит лепестки вишнёвых цветов… Или сливовых. Или каких-то там, он не знал. Было похоже на снежную метель. Его охватило чувство глобальное одиночества и усталости.

«Она слишком слабая. Она не потянет, — думал он. — Даже если очень захочет, то просто сойдёт с ума. Слишком человечная. Действительно что ли посадить куда-нибудь в высокую башню? Чтобы даже слухи о том, что происходит в королевстве, не доходили? Так ведь завянет…»

Идея с университетом была прекрасна. Как раз то, что и развлекало бы Джайри, и увлекало бы. Герцогиня чувствовала бы себя полезной, вершила бы великие дела, и, может быть, у неё бы не хватило времени лезть в политику? Вся вот эта грязь и жестокость — это не для неё. Это её сломает.

Поначалу Улю казалось, что Джайри такая же как он. Наверное, принц очень хотел в это верить, если не замечал, упорно не замечал даже её страх перед наказанием за украденное варенье. Уже тогда можно было бы понять, что Джайри — другая. Более правильная и совестливая.

Она — как королева Леолия. Чёрная королева. Королева-ведьма. Но кем бы была мать без Эйда? Без своего Медведя, который мог обнаружить заговор, арестовать, пытать, а затем казнить заговорщиков? И всё это — не посвящая в грязные дела супругу. Хорошо царствовать, когда кто-то разгребает твои конюшни.

Эйд женился на Леолии уже осознав всё это, уже разобравшись, что не женское это дело — разгребать грязь. А Уль… сделал большую ошибку. Самую большую ошибку в жизни. Слишком многое теперь знает и понимает Джайри. Будет очень сложно сделать так, чтобы жестокая правда её не коснулась. А правда Ульвара намного страшнее, чем правда Эйда. Медведь расследовал реальные заговоры, убийства и преступления. Уль — инсценировал их.

Проблема в том, что Альдо повзрослеет и непременно устроит этот самый мятеж. И пожар охватит Юг. А на Западе его поддержит Морской щит. И войска султана пересекут границу. Но разве кому-нибудь объяснишь справедливость превентивного удара?

Если бы палач точно знал, что вот этот младенец вырастет и станет жестоким убийцей, если бы казнил младенца, сохраняя жизни другим, разве его не осудили бы за это? Да те же несостоявшиеся трупы первыми бы начали возмущаться!

Ульвар выдохнул, вышел и позвал Бэга. Верный слуга тотчас оказался рядом. Легко с такими: совестью не мучаются, лишних вопросов не задают, любые приказы выполняют…

— Вернёмся в Шуг, отдай ребёнка матери, — велел король.

Тот кивнул.

И можно было бы разыграть Отаму как-то иначе… Например, приставить к Джайри, заставлять доносить, но… Уль не был жесток. Вернее, он не был бессмысленно жесток, и, если можно было без злодейства обойтись, то он обходился.

— Лорд Ойвинд пришёл в себя, — доложил Бэг.

— Отличная новость, — хмыкнул Ульвар. — Проводи меня к нему.

Джайри бежала по лабиринту, спотыкалась, скользила. Она задыхалась от слёз, от страха, от чувства полного одиночества. Кричала, но лабиринт пожирал крики, и девушка не слышала даже саму себя.

Ей нужно попасть в сердце лабиринта! Там её кто-то ждёт. Но кто — Джайри не помнила.

Бег замедлялся, ноги словно наливались тяжестью. Вдруг ей словно шепнули на ухо: «правило правой руки…». Девушка застыла. Она ведь и раньше знала это правило! Знала! Отец рассказывал, когда Джайри была совсем ещё маленькой. Чтобы не заблудиться в лабиринте, нужно от его входа держаться правой рукой за стену и не отпускать. Рано или поздно непременно выйдешь. Главное, чтобы не поздно, чтобы хватило сил дойти.

Надо было так идти от входа. Потому что сейчас, если правая стена окажется внутренней, то вокруг неё можно будет ходить часами, не понимая, что ходишь по кругу.

Джайри задумалась. Сняла с пальца серебряное кольцо, положила на пол. Ей было жаль его не потому, что это было древний фамильный перстень Серебряных королей. Нет. В особняке осталось много фамильных вещей. Там, под нежно мерцающим голубым камнем хранилось сероватое зёрнышко. Стоит его проглотить, и все мучения закончатся разом. Если они, конечно, заканчиваются смертью.

Девушка коснулась правой рукой холодной стены и вздрогнула. Ей показалось, что ледяной камень вытягивает её душу. Или тепло. Она снова пошла, внимательно глядя под ноги. С каждым шагом словно незримая тяжесть придавливала её к земле. Во рту пересохло, горло раздирала засуха. Голова кружилась, и вскоре Джайри не просто касалась стены пальцами, а уже откровенно держалась за неё, чтобы не упасть.

Она не поняла, в какой момент впереди замерцало золотистое свечение. Но догадалась сразу же: «Сердце лабиринта!» Вот только радости не было. Наоборот, душа словно съёжилась, заледенела от ужаса. Джайри внезапно осознала, что совсем не хочет туда попасть, но… Это надо было сделать! Иначе лабиринт станет сниться снова и снова.

Центр лабиринта оказался обычным — круглый каменный зал, без украшений. В полу — люк. Тоже каменный. Люк с кованным изображением чего-то многорукого, выполненного из металла. В бронзовых лапах монстра бился и трепетал золотистый огонёк. «Это — душа… моя душа», — вдруг поняла Джайри и тут же почувствовала резкую боль. Ей показалось, что когтистые лапы чудовища, похожего на паука, впились когтями в её грудь.

Джайри закричала, упав на камень. Но острые кривые когти проникали всё глубже и глубже. Ещё немного — и разорвут на части. «Буду пользоваться тобой… как рабыней, — прошептало чудовище в её уши. — Это — твоё будущее, Джайри. Другого больше не будет.» И снова острая боль пронзила девушку насквозь.

— Джайри!

«Шэн!» — чуть не закричала девушка в голос, но тут же вспомнила: Шэн тоже выбрал не её. Честь. Долг. Решить вопросы с братом… Лис тоже бросил её одну…

— Джайри… Проснись…

Тёплые губы коснулись её лица. Джайри захлебнулась плачем, вздрогнула, выныривая из ледяной бездны. Распахнула глаза и увидела совсем рядом прозрачные глаза Ульвара. Король сидел на корточках. Рядом с ним на полу чадила свеча.

— Джайри… Ты кричала, — снова прошептал он, гладя пальцами левой руки её щёку.

И Джайри внезапно поняла, что всё её лицо — мокрое.

— Лабиринт, — прохрипела она, дрожа. — Уль, мне страшно… Мне так плохо. Так одиноко и страшно…

— Как на Солёных островах? По которому мы бегали в детстве?

— Нет… Высокие стены… чем дольше идёшь, тем выше… И монстр… Живой…

Он вздохнул.

— Так должно было быть, малышка. Пока ты борешься, пока ты воюешь, пока над тобой висит угроза — ты не осознаёшь всего. Ты воин. Как только ты в безопасности — накрывает волна пережитого ужаса.

Джайри глубоко вдохнула, пытаясь отдышаться — она задыхалась. Приподнялась на подушках, посмотрела на друга пустым взглядом.

— Налей мне вина. Пожалуйста.

Ульвар встал, подошёл к столику, налил бокал.

— У тебя такое было? — мрачно спросила девушка, следя за ним.

— Да, — он подал ей бокал. — Мне и до сих пор иногда снится та битва, на которой я лишился руки. Я тогда всерьёз думал, что умру. Мне даже снилось, как я подошёл к замку Смерти. И, знаешь, потом на многое начинаешь смотреть иначе.

Она отхлебнула вина.

— Начинаешь беречь жизнь?

— Нет. Начинаешь понимать, какая это всё хрень, — рассмеялся Ульвар. — Ты вдруг осознаёшь, что, по сути, ты умер. Потому что между секундой и десятками лет нет ни малейшей разницы. Ты — практически мёртв, и все вокруг — такие же трупы. И от того, умрут они чуть раньше, или чуть позже, ничего не изменится. И любовь, честь, благородство, долг и всё вот это… Ты всё равно сдохнешь. И тебе будет плевать: плачет там кто-то о тебе или проклинает.