— Так посадник новоградский умер, — Вечеслав развёл руками. — Мы вернулись, уже темно было.

Накануне с самого утра и до позднего вечера он сопровождал князя, княжича и наместника Стемида, которые из одного боярского терема переходили в другой, и в каждом обсуждалось, что Звекша Твердиславич умер.

Мстислава сдержанно кивнула, но расспрашивать о смерти боярина не стала. Сделала ещё один шажок и спросила.

— Так расскажешь? Про ведуна?

Вечеслав огляделся: они стояли посреди подворья, и мимо сновали люди, и каждый мог услышать то, что не для его ушей предназначалось. А ещё Мстислава прятала озябшие пальцы в длинных рукавах шубки, и щёки у неё раскраснелись на морозе.

Он бы и рад был рассказать, поделиться, да не к месту.

— Идём в терем, — Мстислава как будто поняла его даже без слов.

И Вячко не стал да и не хотел возражать. Пока шагал к крыльцу, думал, как неправильно всё происходило между ними. На свадебный пир нужно будет задобрить богов богатыми подношениями, чтобы закрыли на такое глаза. Будь жив его отец али отец Мстиславы, он бы с невестой до самого застолья не говорил. И уж точно не размышлял бы, как рассказать, что свадебный пир придётся отложить до весны, пока он не вернётся на Ладогу да не отстроит избу, куда приведёт её своей женой...

Одна только мысль заставляла Вечеслава скрежетать зубами.

Неправильно, сильно неправильно.

Но что делать, раз уже так случилось?..

Мстислава привела его в горницу, которую делила с братом, и сперва Вечеслав застыл на пороге, но всё же прошёл и уселся на скамью в ближайшем к двери углу. В голову ударил странный жар, когда он услышал, как зашелестела шубка, которую сняла невеста. Следом за ней отправилась тёплая свита, и ладожский десятник впился ладонями в скамью.

Из оцепенения его вывел голос Мстиславы.

— Так что? Расскажешь про ведуна? Я видела, что ты оберег повесил на пояс. Всё сладилось у вас?..

Она села поодаль от него: румяная, красивая так, что челюсть сводило от судороги, с блестящими после морозца глазами.

А жар всё не думал никуда уходить, и Вечеслав пожалел, что они ушли со двора. Он тряхнул головой, велев себе выбросить из головы глупости, и попробовал вспомнить, о чём спросила невеста.

— Сладилось, — вытолкнул глухо, с трудом ворочая языком.

О той ночи он мало что помнил. И думал, что это к добру.

— Ведогор сказал, я всегда буду отрезанным ломтем, — неожиданно для себя он произнёс вслух то, о чём зарёкся говорить с кем-либо.

Но Мстислава смотрела так, словно и в самом деле могла понять.

— Потому что никто, кроме отца, не может вернуть меня в род. Но ведун вернул мне милость Перуна, — быстро добавил Вечеслав. — Я... я словно слышал его голос. Голос Бога-Громовержца в моих ушах столь же ясно, как я слышу тебя.

Помедлив, Мстислава молча кивнула, и Вячко, сам того не ожидая, рассказал ей всё.

Как посреди леса они в один миг наткнулись на избу ведуна, которая словно появилась из-под земли, и как Ведогор дал ему какое-то питьё, отчего он перестал ощущать свои руки и ноги. Ведун много-много говорил и даже что-то пел, но только сейчас ладожский десятник понял, что не помнил ни единого словечка, а ведь тогда песня пришлась ему по душе.

— Он отвёл меня в баню, и там сперва порезал мне левую ладонь и сказал, что я умер, а затем правую и сказал, что для Громовержца Перуна я родился вновь. Тогда-то в голове и прозвучал раскат грома, и я почувствовал, что Небесный отец меня принял...

О том, что в тот миг у него по щекам потекли непрошеные слёзы, Вечеслав всё же умолчал.

Эту тайну он заберёт с собой на погребальный костёр.

— Прости... — выслушав его, прошептала Мстислава. — Прости, я, правда, мыслила, что он сможет помочь тебе вернуться в род...

Ошалело моргнув, Вечеслав уставился на неё.

— За что же ты извиняешься?.. — удивлённо спросил он. — Ведогор уже очень помог мне, и без тебя ничего бы не случилось...

Он хотел бы встать и подойти к ней, чтобы утешить, но сомневался, что удержит в руках себя, а потому мог лишь беспомощно и растерянно глядеть на Мстиславу с лавки. Он помыслил сперва, она плачет, но глаза были сухими, когда она подняла голову и взглянула на Вячко.

— Отрезанный ломоть так отрезанный ломоть, — кривовато усмехнулся.

А ведь ещё не рассказал невесте, что его мать отказалась принимать ее.

— Мне хватит того, что отец хотел снова назвать меня сыном, — добавил Вечеслав через силу. — Я рассказал тебе, но больше об этом мы говорить не станем. Я устал вспоминать. Четыре зимы надо мной висела тень того дня. Довольно.

— Да, — обронила Мстислава совсем коротко. — Я понимаю.

И она действительно понимала.

Набравшись духу, Вечеслав решил, что лучше один раз отрубить, чем бесконечно думать, и рассказал невесте о том, что со свадебным пиром придётся повременить. И что жить они станут в избе, которую он сам для них выстроит.

И это расстроило Мстиславу сильнее, чем он ожидал. Она опечалилась, и меж пушистых бровей залегла глубокая морщина.

— Я хотела бы прийтись ей по нраву, — сказала она. — Макошь светлая, и представить боюсь, что ей про меня наговорили...

— Что бы ни наговорили — в том нет ни слова правды. Я тебе обещаю, я не позволю ни одному грязному слову тебя коснуться. Ты мне веришь?

Мстислава посмотрела на него и печально покачала головой.

— На каждый роток не накинешь платок.

— Ты мне веришь? — повторил он сердито, и голос был больше похож на рык.

— Верю, — она согласно прикрыла глаза.

— Вот и славно, — Вечеслав вдруг улыбнулся. — С матушкой тоже сладим, дай срок. Тебя нынче сам Ярослав Мстиславич благодарил, об этом в каждом дворе в Новом граде шепчутся, а скоро и до Ладоги слух дойдёт. Добро, я поспел тебя засватать, а то бы увели!

Мстислава смущённо улыбнулась и взглянула на него из-под длинных ресниц.

— Отец хочет, чтобы я вернулся в Новый град весной. Как только сойдёт снег.

Он и Крутояр засиделись за длинным столом после вечерней трапезы. Уже почти все разошлись, и холопы с чернавками убирали опустевшие миски и кувшины.

Вечеслав поднял на княжича прозорливый взгляд. После смерти боярина Звекши тот сделался не в меру задумчив. Ладожский десятник ещё тогда почуял нутром, что грядут перемены.

Так и оказалось.

— Он хочет, чтобы ладожский конец вырос вдвое, а то и втрое, — прибавил Крутояр и замолчал. Потом посмотрел Вечеславу прямо в глаза. — Если я попрошу, поедешь со мной?

Ему не нужно было просить, он был княжичем. Мог приказать, и никто не посмел бы ослушаться.

— Поеду, — не задумываясь, отозвался Вячко. — Поеду, княжич.

Крутояр бегло улыбнулась, словно и не ожидал другого ответа, и повёл плечами, сбрасывая напряжение.

— А невесту куда приведёшь? — спросил он с усмешкой, и вот тогда Вечеслав призадумался.

Он слышал — говорила Мстислава — что по приказу ещё Звекши Твердиславича начали отстраивать терем, в котором прежде жила её семья. Его спалили той же ночью, когда они сбежали из Нового града, и долгих четыре зимы пепелище не трогали. Тот кусок земли лежал совсем рядом с ладожским концом, и порой, проходя мимо, Вечеслав поглядывал на не шибко радивых работников.

Но и земля, и терем причитались не ей и не ему. За отцом наследовал Лютобор, ему там и распоряжаться, как войдёт в зимы. И ни пяди он не станет отбирать у мальчишки.

— Поговаривают, вскоре ладожский конец прирастёт новыми наделами, — поиграв бровями, сказал княжич, догадавшись, о чём столь глубоко задумался Вечеслав. — Земля, правда, пустая...

— Не насмехайся, — строго оборвал его десятник, и Крутояр, малость смутившись, замолчал.

Пересилив себя, вновь заговорил, но уже по-другому.

— Я спросил у отца, и он дозволил. Утром первым делом пойдём, я покажу, что станет нашим. А ты поглядишь, что понравится.

В горле сделалось сухо, а появившийся там комок помешал вдохнуть воздуха. По груди растёкся жар.