На улицу опустилась тишина. Даже звуки из поставленных тесным рядком теремов да изб больше не доносились, словно вся боярская слобода погрузилась в сон. Или же обратилась в слух.

— Стало быть, вы поверили наветам, что произнёс ее грязный рот? — спросил Станимир резко. — Наветам против меня, наместник Стемид? Я был один с тобой дружен. И вот какой лютой неблагодарностью ты мне отплатил. Помяни мое слово, из-за одного зарвавшегося пса Новый град и Ладога вконец рассорятся!

Его слова были направлены на то, чтобы задеть Вячко, но подстегнули Крутояра. Верно, вспомнил, сколько добра ему уже причинили. Еще до того, как добрался до Нового града. Он ступил было вперед, хотел обойти Вечеслава, но его тяжелая рука удержала княжича на месте.

— Не нынче, — шевеля одними губами, выдохнул тот и вновь повернулся к Станимиру.

Сотник показался ему... раздосадованным?..

— Завтра я буду сражаться за Мстиславу, дочь новоградского воеводы Ратмира. За ее честь. А до всего остального мне нет дела, — на прощание сказал Вечеслав, последний раз посмотрел Станимиру в глаза и зашагал прочь.

За его спиной мужчины еще обменялись несколькими фразами, но вскоре его догнал взбешенный, злющий воевода Стемид.

— Ты что натворил?! — напустился, тяжело дыша. — Тебе что было велено? Чтоб и думать забыл о Божьем суде!

Вячко дернул плечом. Он не сдержался. Злость, разочарование и презрение по капле точили его все утро, пока ходили они из терема в терем, а когда повстречали ухмылявшегося сотника Станимира, он уже был полон, как трясина после дождя. Хватило одного слова, одной ухмылки — и вспыхнул, словно скошенная сухая трава.

— Князь убьет тебя и будет в своем праве, — мрачно припечатал Стемид.

— Сперва надо выжить, чтоб Ярослав Мстиславич до меня добрался.

Вечеслав не хотел насмешничать, само как-то вырвалось. Стемид, услышав, задохнулся и чуть не огрел его затрещиной словно мальчишку, и сдержал себя лишь в последний миг.

Крутояр шагал подле них молча, насупив светлые брови.

— У нас и теремов, чтобы обойти, уже не осталось, — вдруг сказал он. — Не вышло, как ты задумал. Никто подсобить не согласился.

— И что?! — огрызнулся Стемид. — Мыслишь, верно твой десятник поступил?

— Поздно теперь судить... — Крутояр пожал плечами.

Вечеслав вполуха прислушивался к их разговору. Наместник был во многом прав. Почти во всем.

Но он не жалел.

Не потому, что не понимал, что натворил. Как раз наоборот. Понимал все слишком ясно. Что ослушался. Что много на себя взял. Что пошел наперекор. Но не предал. Ни ее. Ни себя.

И вины за собой не чувствовал. Ни на грош.

Потому что есть черта, за которую мужчина не имеет права отступить. И если отступил — уже не вой, а труха, грязь, болотная плесень.

Он мог бы затаиться, стиснуть зубы, выждать. Выслушать еще десяток чужих шепотков, еще сотню гнилых слов про нее. И стерпеть. Был бы умней — так бы и сделал.

Но не был. Еще четыре зимы назад про себя это уразумел.

Повторись все, сызнова встань он напротив Станимира, и Вечеслав сделал бы все в точности, как сделал. Быть может, еще бы плюнул сотнику под ноги. Вот об этом он, пожалуй, жалел.

И пусть теперь обернется это все ему дорогой за Калинов мост* — он с нее не свернет и пройдет путь, что отмерили Боги, до конца.

Четыре зимы назад отец исторг его из рода, и с той поры не прошло и дня, что бы он ни чувствовал где-то глубоко внутри черную, зияющую пустоту. За несколько мгновений до своей смерти воевода Бранимир попытался принять сына обратно, но словно не успел. Сказать что-то важное, сделать... и ощущение неприкаянности Вечеслава никогда не покидало.

Но нынче впервые за долгие, долгие месяцы он вдруг почувствовал себя на своем месте. В тот самый миг, когда решился бросить Станимиру вызов. Даже надлом, к которому он давно привык, перестал ощущаться.

Быть может, ему на роду было написано здесь умереть? В городе, у стен которого умер его отец?..

— … толпу разгоним. Пущай на Божий суд идут глядеть...

Вынырнув из тягостных размышлений, Вечеслав услышал голос Стемида. Кажется, воевода, как обычно случалось, малость поостыл, и гнев его утих.

— Как возвращаться станем? — спросил княжич, косо поглядывая на Вячко.

Больно уж смурным у него было лицо.

— Прямо пойдем, — буркнул Стемид и оглянулся через плечо на своих людей. — Как раз про Божий суд расскажем.

Но слухи расползались по Новому граду быстрее пожара, и когда они добрались до терема наместника, не осталось во всем городище и пса, который не знал бы, что ладожский десятник вызвал сотника Станимира на Божий суд.

Толпа у ворот не поредела, но утратила воинственность, и когда вдалеке показался небольшой отряд, люди лишь тихо загудели, и их них больше не сыпались ни угрозы, ни проклятья. Словно повиновавшись немому приказу, они расступились, освободили для дружинников проход, и несколько раз Вячко ловил на себе одобрительные, воодушевленные взгляды. Люди были довольны тем, как все разрешилось. И потирали руки, предвкушая зрелище.

Проходя мимо, Стемид сплюнул несколько раз себе под ноги. Накануне они швыряли в терем головни, а нынче кто-то потянулся хлопнуть Вечеслава по плечо.

Когда они подошли к крыльцу, Стемид придержал Вячко за локоть и хмуро спросил.

— Ты, к слову, подумал, что станет с той, чью честь ты столь рьяно блюдешь, коли уступишь Станимиру?

Вечеслав вскинул на него взгляд.

— Не зыркай, не зыркай. Я-то, в отличие от тебя, сотника в деле видал. Тебе будет тяжко, — присовокупил он.

— Два раза не помирать, — отшутился Вячко, глаза у него при этом не улыбались.

Оскалившись, Стемид отпустил его, покачал головой и в два шага поднялся на крыльцо. Посмотрев ему вослед, десятник развернулся и обогнул терем с другой стороны, очутившись на заднем дворе, скрытым от чужих глаз. На душе было тяжко, муторно, и говорить ни с кем не хотелось.

Приближалось время утренней трапезы, и потому двор пустовал. Осмотревшись, Вячко примерился к здоровенной дубине, с которой упражнялись воины, чтобы рука привыкала к тяжести меча. Он взял ее и подошел к толстому деревянному столбу, возле которого отрабатывали замахи, и принялся раз за разом обрушивать на него палку.

Гулкие удары глушили всё прочее: шум мира, голос разума, упреки Стемида, даже память о том, как нахмурился княжич, когда встал рядом с ним против того, с кем его отец чаял наладить союз.

Глухо ухала палка по столбу, гул расходился по двору, а внутри только крепла горячая злость. Пот катил по вискам, рубаха прилипла к спине, став мокрой и тяжелой, в ушах звенело.

Когда силы стали уходить, он, наконец, остановился.

Стоял, опершись о дубину, весь в испарине, взмыленный, глухо дышал.

Вечеслав вскинул голову.

В паре шагов от него, не шелохнувшись, стояла Мстислава.

Стояла и смотрела.

... и сердце начала крутить чья-то невидимая рука.

— Тебе жизнь стала не мила, витязь? — спросила строго.

Светлые, льдистые глаза смотрели так же колюче, как в первую их встречу.

Вечеслав глядел на нее, будто в первый раз. Пот струился по вискам, грудь все еще тяжело вздымалась, но дыхание сбилось не от усталости, а от того, что слова застряли где-то под ребрами. Он хотел, но сам не знал, чего: ответить, усмехнуться, подойти ближе, протянуть руку... Вот и стоял, как деревянная колдобина и держал палку, словно щит.

От девки.

— Я тебя ни о чем таком не просила! — звонче произнесла Мстислава, задетая его молчанием. Голос ее едва заметно дрожал, словно вот-вот мог сорваться.

Вячко пожал плечами.

— А меня и не нужно было просить.

Мстислава резко хватанула ртом воздух, словно его слова были палкой, которые вышибли из ее весь дух.

Она не сразу нашлась с ответом. Ее губы дрогнули, будто она вот-вот скажет что-то — да так и не сказала. Молча отвела взгляд. Вечно она так: стояла крепко, будто из дуба выточена, но глаза выдавали все, что болело, бурлило внутри. Побелевшие пальцы стискивали край поневы с такой силой, что могли разорвать прочное полотнище.