— Я тоже люблю оперу.

Он хмыкает.

— Я бы скорее принял тебя за фанатку Бритни Спирс.

— Поп-музыка и топ-40 — не самые мои любимые музыкальные жанры. В основном я слушаю рок 80-х.

Эй Джей поднимает брови. Медленно моргая, он смотрит на меня. Думаю, если бы у меня были такие же длинные и густые ресницы, я бы целыми днями смотрела на себя в зеркало и тренировалась ими хлопать, чтобы обезоруживать ничего не подозревающих незнакомцев. Теперь я еще больше смущаюсь и начинаю тараторить.

— Семидесятые тоже были хороши. Я имею в виду, что нужно любить классику: «ЭйСи/ДиСи», «Квин», «Зеппелин», «Аэросмит», «Роллинг Стоунз», «Блэк Саббат»…

— Тебе нравится «Блэк Саббат»?

Я на мгновение забываю о своем страхе и неловкости и просто отвечаю так, как ответила бы любому другому человеку.

— Чувак, они просто лучшая метал-группа всех времен!

Эй Джей молча разглядывает меня, и мне кажется, что прошло уже четыре тысячи лет. Мое лицо краснеет все сильнее. Вот тебе и забыла о дискомфорте. Я заканчиваю неубедительно: — Но мне действительно нравится рок восьмидесятых. «Лов энд Рокетс», ты их знаешь? Это моя любимая группа.

Белла улыбается нам, высунув язык от восторга. Она решила, что ей нравится эта новая игра, в которой ее ласкают и хозяин, и невероятно глупая девушка с пунцовым лицом.

Эй Джей, отпустив меня из плена своего взгляда, смотрит на Беллу сверху вниз и задумчиво поглаживает ее живот. Через мгновение он говорит: — Все дело в качестве голосов.

Я жду, а потом неуверенно бормочу: — Эм…

— В опере. Голоса восхитительны. В роке, поп-музыке, рэпе и практически во всех других музыкальных жанрах качество голоса певца не так важно, как его звучание. То есть его вокальный стиль, а не чистота или диапазон голоса. Это можно обыграть миллионом способов, особенно сегодня, когда есть автотюн. Но когда оперная певица открывает рот, вы слушаете артистку, которая оттачивала свой природный талант по несколько часов в день, каждый день, на протяжении многих лет. Например, Инва Мула исполняет «Il Dolce Suono». Она лирическое сопрано. Ее голос чист, как лазер, и сфокусирован, как лазер. А цвета…

Эй Джей закрывает глаза.

Я с нескрываемым восхищением наблюдаю за ним, потому что могу. Я опьянена тем, как он выглядит сейчас, наслаждаясь воспоминаниями о женском голосе. Я нахожу это невероятно, почти болезненно прекрасным.

— Ты можешь мне это описать?

Не открывая глаз, он говорит: — Только в сравнении. Бас — это как… грозовое полуночное небо. Сапфирово-синий и темно-фиолетовый, насыщенный и непрозрачный. Баритоны немного светлее, все еще ночь, но ясная ночь, с мерцающими звездами. Теноры похожи на предрассветные часы, когда еще не день, но уже и не ночь. Здесь более смелые оттенки синего, кобальтового, изумрудного и даже лавандовые на более высоких частотах.

Он делает вдох. Его выдох медленный, глубокий, расслабленный.

— Затем идет самый низкий женский голос — контральто. Это рассвет. Оранжевый, фуксия и красный. Мерцающий. Следующий диапазон — альт, затем меццо-сопрано, оба голоса более светлые, более яркие, с искрящимися розовыми и аквамариновыми оттенками, ясное утро, ведущее к полудню.

Эй Джей делает паузу. Я в полном восторге. Он снова вздыхает, и его голос понижается на октаву.

— И наконец-то сопрано. Для меня лирическое сопрано — самый яркий, самый блестящий из всех голосов. Это как… смотреть на полуденное солнце, щурясь и чувствуя, как слезятся глаза от его ослепительного сияния. Оно золотое, желтое и кристально белое, блестящее и невесомое. Это как стоять на вершине горы в идеальный зимний день и чувствовать, как снег падает на твое запрокинутое лицо. Это как будто тебя осыпают бриллиантами.

Я так тронута его словами, что не могу отвести от него взгляд, когда Эй Джей открывает глаза и смотрит на меня. Его янтарные глаза кажутся мне самыми нежными из всех, что я когда-либо видела. Мое сердце сжимается в груди.

— Но есть один голос, — продолжает он тихо, — который прекраснее, чем у лирического сопрано.

Я с трудом подбираю слова, но каким-то образом, несмотря на внезапное ощущение, что мир вокруг меня остановился, мне это удается.

— Какой?

Он опускает взгляд на мои губы. На его губах появляется тень улыбки.

— Колоратурное сопрано. Это очень редкое, подвижное сопрано.

У меня перехватывает дыхание. Я словно теряю вес. Я чувствую свой пульс в каждой вене своего тела.

— На что это похоже?

Эй Джей поднимает на меня глаза и смотрит долго, мучительно долго.

— Не думаю, что смогу описать это в красках. Это нечто большее. Очень глубокое. Это скорее похоже на…

На мгновение он теряет дар речи. Потом отворачивается и смотрит в окно, погрузившись в свои мысли.

— Это похоже на то чувство, которое испытываешь, когда слишком долго находишься вдали от дома, когда ты устал, голоден и просто измотан, когда в машине заканчивается бензин, а на улице темнеет, и тебе надоели дешевые отели, дешевые закусочные, каждая песня по радио и каждая мысль в голове, и все, чего ты хочешь, — это заползти в собственную постель и уснуть мертвым сном… а потом ты поворачиваешь за последний угол и вот он. Дом. Все твои проблемы улетучиваются одним большим вздохом, и ты жмешь на газ, потому что просто не можешь больше ни секунды оставаться в вдали.

Эй Джей поворачивает голову и смотрит мне прямо в глаза, и я чувствую себя обнаженной.

— Это как вернуться домой, в свой ярко освещенный дом, после долгих лет скитаний в непроглядной тьме.

И снова его слова трогают меня до слез. Я никогда не слышала, чтобы мужчина говорил так красноречиво, с такими эмоциями, с такой неприкрытой честностью. Как будто он только что позволил мне заглянуть в его душу.

Интересно, слышит ли он, как бьется мое сердце. Интересно, что бы он сделал, если бы я взяла его лицо в свои ладони и поцеловала его, просто взяла бы и сделала это, потому что знаю, что он никогда этого не сделает.

— Эй Джей, — шепчу я.

В его глазах мелькают эмоции. Он хмурит брови. Потом с трудом сглатывает.

Почувствовав внезапную перемену в его настроении, Белла тихо и обеспокоенно взлаивает. Так же быстро, как и началось, наше мирное уединение испаряется с почти слышимым хлопком.

Эй Джей отстраняется. Он аккуратно укладывает собаку на матрас, где она сворачивается калачиком у его подушки и тут же засыпает. Рядом с подушкой лежит белая футболка, которую Эй Джей хватает и натягивает через голову, прикрывая живот.

— Тебе пора уходить, — холодно говорит он.

— Эй Джей…

— Уходи! — рявкает он, оборачиваясь и сверля меня взглядом. — Сколько раз тебе повторять?

Я с криком отпрыгиваю назад. Он приближается, вынуждая меня отступать. Я в спешке спотыкаюсь и едва не теряю равновесие. Задыхаясь, я широко раскидываю руки, но Эй Джей снова оказывается рядом и поддерживает меня, прежде чем я упаду.

Он хватает меня за плечи и смотрит сверху вниз, его лицо краснеет. Он прижимает меня к стене рядом с дверью и резко спрашивает: — Зачем ты пришла? Чего ты на самом деле хочешь, Хлоя? Ты ищешь дешевых острых ощущений, чтобы потом хвастаться ими перед своими подругами? О, подожди, точно — ты же трахаешься только в контексте «любви». Ты за этим пришла, Принцесса? — усмехается он. — За любовью? Ну, тогда ты ищешь не там, где нужно, черт возьми.

Всего несколько дней назад эта грубая, злая речь привела бы меня в ярость. Но теперь уже слишком поздно; я заглянула за золотой занавес. Я знаю, что за человек скрывается внутри, как ему грустно под маской. Как много слоев и сложностей скрывается за фасадом развязной, заигрывающей с юбками ухмылки.

Как он одинок.

Глядя Эй Джею в глаза, я тихо говорю: — Ты меня не проведешь.

Все его тело напрягается. Губы приоткрываются. В его глазах появляется выражение чистой муки. Он запинается и шепчет: — Ч-что?

— Я вижу тебя, Эй Джей. Вижу все, что находится за всей твоей устрашающей внешностью. Ты не обязан впускать меня, я не могу тебя заставить, и очевидно, что ты этого не хочешь. Но я хочу, чтобы ты это сделал. — Мой голос срывается. — Подумай об этом, пока будешь здесь один со своими трагическими итальянскими операми и своим единственным близким существом Беллой.