Слева от дороги, там, где грязь сменяется дикими травами и деревьями, в заборе есть овальная брешь высотой с человека. Она почти скрыта за стеной кустарника, но я вижу ее и подхожу, чтобы посмотреть. Трава под ней примята, а кое-где и вовсе вытоптана. В пыли видны узкие следы от шин.

Это вход. Вход, которым регулярно пользуется кто-то на двухколесном транспорте.

О, здорово. Я нашла вход в пещеру летучих мышей. Интересно, Брюс Уэйн дома¹⁰?

Я паркую машину так, чтобы она не мешала движению на дороге, запираю ее и продолжаю путь пешком. Здесь довольно крутой подъем, и вскоре я начинаю потеть. Обычно я не против хорошенько пропотеть — я люблю бегать и регулярно совершаю пешие прогулки по каньону Руньон, — но мне правда не хочется встречаться с Эй Джей, когда я выгляжу так, будто только что сошла с беговой дорожки.

Пройдя еще десять минут, я понимаю, что оставила телефон вместе с бланком заказа цветов от Эй Джея с неправильным адресом в машине. Я останавливаюсь посреди дороги и оглядываюсь.

По обеим сторонам от меня только пологие холмы, поросшие деревьями и невысоким кустарником. Где, как услужливо подсказывает мой разум, могут прятаться убийцы и насильники. Я прикусываю губу в нерешительности. Вернуться? Или продолжить путь?

Затем вдалеке раздается лай собаки, и я думаю, что, возможно, я все-таки приближаюсь. Я продолжаю идти. Примерно через восемьсот метров я достигаю вершины невысокого холма и останавливаюсь как вкопанная.

— О-о-о-о, — говорю я вслух, вытаращив глаза. — Это уже точно жутко.

Дорога упирается в широкую круглую подъездную аллею примерно в трехстах метрах впереди. В центре круга находится сухой, потрескавшийся мраморный фонтан, заросший сорняками. За ним раскинулся полуразрушенный, заброшенный отель. Он словно сошел с экрана фильма ужасов, где Джек Николсон играет писателя, который сходит с ума и пытается убить свою семью¹¹.

Перед отелем, сверкая в лучах послеполуденного солнца, припаркован мотоцикл-убийца Эй Джея. Я стою, разинув рот, пока не замечаю собаку, которую слышала раньше, вокруг ржавого мусорного контейнера у стены здания. Она бледно-карамельного цвета, худая и маленькая. У нее всего три ноги.

Собака замечает меня и замирает. Ее уши прижимаются к голове. Кажется, она пригибается к земле.

— Привет, малышка. Все в порядке, я не причиню тебе вреда. — Я опускаюсь на колени и протягиваю руку.

Она начинает дрожать и отскакивает на шаг назад. Бедняжка, она меня боится. Затем где-то внутри отеля начинает играть музыка. Собака поворачивает голову, навостряет уши и убегает в том направлении, откуда пришла, быстрее, чем, если бы у нее были все четыре ноги.

Я стою и прислушиваюсь, пытаясь определить, что это за музыка. Звучит одинокая пронзительная флейта или кларнет в сопровождении сопрано, поющего на… итальянском, решаю я.

Я направляюсь к массивным двойным дверям в передней части здания. Очевидно, что когда-то это место было красивым. Теперь оно превратилось в руины. Высокие окна со скошенными стеклами заляпаны грязью. Резная перекладина у двери провисла и покосилась как от влаги, так и от времени. Крышу, вероятно, последний раз ремонтировали в 1930 году. Краска отслаивается с фасада длинными вьющимися хлопьями. Но отголосок его величия остается. Вблизи это выглядит менее жутко.

В заброшенном отеле, где компанию составляет только трехногая собака, кто-то включает итальянскую оперу. Это становится все более и более странным.

Немного.

Я поднимаюсь по трем гнилым деревянным ступенькам, пересекаю крыльцо, протянувшееся вдоль всего первого этажа, и пытаюсь повернуть ручку входной двери. Как и в кино, она ломается у меня в руке. Дверь медленно распахивается, открывая дразнящий вид на интерьер. Я выбрасываю ручку и захожу внутрь, чувствуя себя Нэнси Дрю¹².

Если я услышу, как бестелесный голос шипит: «Убирайся!», то немедленно уйду.

Мне открывается просторное фойе, по обеим сторонам которого расположены две лестницы, ведущие на второй этаж. Здесь нет ни мебели, ни чего-либо еще на стенах, кроме выцветших обоев с цветочным узором, на которых местами сохранились более яркие квадраты от висевших когда-то картин. Огромная хрустальная люстра, покрытая пылью, опасно свисает с потолка на уровне второго этажа на изодранном шнуре.

Сопрано продолжает петь.

Я знаю об опере больше, чем следовало бы, потому что выросла с матерью, которая считала, что детей нужно приобщать к таким вещам. Культуре и прочему. Поэтому я узнаю эту песню. Это «Il Dolce Suono», или «Сладкий звук», из оперы «Лючия ди Ламмермур» итальянского композитора Гаэтано Доницетти. В ней рассказывается о женщине Лючии, которая влюблена в мужчину Эдгардо. Но по разным причинам, которые имеют смысл только в операх, она выходит замуж за другого мужчину, Артуро. Там много тревог и угроз о дуэлях, и в конце концов Лючия сходит с ума и закалывает своего новоиспеченного мужа в первую брачную ночь. Эдгардо, убитый горем из-за отказа Лючии, затем совершает самоубийство.

Короче говоря, это трагедия о несчастных влюбленных. По сути, это итальянская оперная версия трагедии Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта».

Стараясь не воспринимать это как знак, я расправляю плечи, напоминая себе, зачем я сюда пришла. А именно — чтобы узнать правильный адрес для доставки цветов от Эй Джея.

Потому что я не могла просто попросить Кэт передать сообщение Нико, верно?

Следуя за музыкой, я поднимаюсь по широкой лестнице. Второй этаж разделен на два основных крыла. Я поворачиваю на восток. Песня продолжается. Теперь я слышу другой звук — повторяющийся низкий тук, тук, тук. Я понятия не имею, что это может быть, но он не прекращается.

Наконец, в конце коридора, я останавливаюсь у двери под номером двадцать семь, из-за которой доносится музыка. Расписное стекло высоко в стене пропускает дневной свет, который яркими лучами шафранового, изумрудного и золотого цветов освещает потертый ковер под моими ногами. С бешено колотящимся сердцем я стучу в дверь.

Ничего. Ответа нет. Музыка продолжает играть.

Странный стук продолжается с нерегулярными интервалами. Я смотрю на дверную ручку. Осмелюсь ли я?

Я стучу снова, громче, дольше, почти отчаянно. Не дождавшись ответа, я осторожно поворачиваю ручку, приоткрываю дверь и заглядываю внутрь.

Комната просторная, со сводчатыми потолками и мансардными окнами, из которых открывается вид на окружающие холмы. Из мебели здесь только матрас на полу в углу, потрескавшийся кожаный диван и комод. Повсюду на полу и на подоконниках стоят полурасплавленные свечи в подсвечниках. Одна стена от пола до потолка заставлена книжными полками, на которых тесно стоят компакт-диски. С потолочных балок на металлической цепи свисает тяжелая боксерская груша.

Потный, без рубашки и босиком, Эй Джей двигается вокруг груши, жестоко избивая ее голыми кулаками. Я заворожена и приросла к полу. Мне жарко и холодно, я в восторге и напугана. Мне кажется, что этот мужчина самое прекрасное и в то же время самое пугающее существо, которое я когда-либо видела.

Кэт была права насчет его татуировок. Их легион, они покрывают его руки, грудь, живот и спину разноцветными замысловатыми узорами. Я вижу дракона. Женское лицо. Ангела, стоящего на коленях, с черными сломанными крыльями. Я вижу кресты, черепа, розы и что-то похожее на строки из Священного Писания, и все это прорисовано в мельчайших деталях.

Ничто из этого не сравнится с тем, что скрывается под его кожей.

Его тело — это шедевр. При каждом движении напрягаются толстые, выпуклые канаты закаленных мышц. Плечи, руки и спина блестят от пота, что только подчеркивает невероятное телосложение Эй Джея. Его волосы зачесаны назад, но несколько прядей темно-золотистого цвета выбились и прилипли ко лбу и шее. На нем нет ничего, кроме черных нейлоновых шорт и выражения глубокой сосредоточенности на лице. Он снова и снова бьет по груше, кряхтя и размахивая кулаками, пританцовывая и поворачиваясь, пока наконец не замечает меня, застывшую в дверях.