Я лежу на мягкой, очень мягкой поверхности. Мои конечности аккуратно уложены. С меня сняли обувь. Здесь не так тепло, как раньше, и не так приятно. Я хмурюсь, пытаясь открыть глаза, но веки словно налиты свинцом. Я обнимаю себя руками, пытаясь согреться. На меня что-то наваливается — одеяло. Я зарываюсь в него с головой и снова довольно вздыхаю.

Что-то мягкое касается моего лба, едва ощутимо надавливая. Вслед за этим проносятся искры. Голос, который я слышала раньше, тихо шепчет мне на ухо. Но теперь он произносит гортанные слова, значения которых я не понимаю.

— Спи, ласковая моя. Спи.

— Не уходи, — умоляю я, чувствуя в его нежном шепоте прощание. — Не уходи пока. Пожалуйста.

Наступает тишина, затем я слышу вздох.

— Я не уйду, — шепчет голос, и мне удается разобрать слова. — Я здесь. Прямо здесь.

Я испытываю облегчение. Он здесь. Он не уходит. Можно спать спокойно.

И я засыпаю.

Я резко просыпаюсь от звука мусоровоза, с грохотом проезжающего по переулку за соседним окном, и вскакиваю. Сердце бешено колотится. В замешательстве я несколько секунд оглядываю полутемную комнату, прежде чем понимаю, что лежу в своей постели, дома.

Я все еще полностью одета. В голове стучит. Глаза щиплет. Во рту пересохло.

Я бреду в ванную, справляю нужду и запиваю две таблетки аспирина водой из-под крана. Случайно мой взгляд падает на цифровые часы на раковине. У меня чуть сердце не останавливается, когда я понимаю, что должна была три часа назад быть на цветочном рынке в центре города, чтобы купить свежие цветы. Сегодня понедельник, самый загруженный день недели во «Флёрэ», когда нужно обслужить большинство наших корпоративных клиентов. До обеда.

Сегодня более двадцати местных предпринимателей будут в ярости из-за меня.

Даже не потрудившись почистить зубы, причесаться или как-то иначе привести себя в порядок, я бегу в спальню и всовываю ноги в кроссовки, не завязывая шнурки. Затем хватаю куртку из шкафа и накидываю ее пока бегу в гостиную, лихорадочно разыскивая свою сумочку. Она на кофейном столике. Я вылетаю за дверь, спускаюсь по лестнице, выхожу из здания, несусь по тротуару и, запыхавшись, падаю в свою машину.

Сейчас 5:50 утра. Через десять минут придут сотрудники моего магазина, а у них не будет свежих цветов для работы.

Отчаянно пытаясь найти решение, я начинаю лихорадочно подсчитывать. Мне понадобится двадцать минут, чтобы добраться до центра города, час или два, чтобы купить цветы — если я потороплюсь, — и еще двадцать минут, чтобы вернуться во «Флёрэ». В лучшем случае я приеду примерно в восемь часов.

Как раз в тот момент, когда приезжает водитель, чтобы начать погрузку фургона со всеми необходимыми вещами, которых не будет.

Я бью по рулю. Мне становится немного легче, но ситуация не улучшается. Я достаю телефон из сумки, открываю контакты и выбираю имя Трины. Мне нужно отправить ей сообщение, чтобы она была готова приступить к тушению пожаров.

Но я уже отправила Трине сообщение, сегодня ночью в половине второго. Написано черным по белому. Я ошеломленно смотрю на экран.

Сможешь сходить на рынок сегодня утром? Плохо себя чувствую. Прошу прощения. Приеду, как только смогу.

Не помню, как отправила его.

Я сижу в машине и смотрю на сообщение, пока меня не заставляет поднять голову неуверенный гудок. Пожилая женщина в потрепанном «Вольво» машет мне рукой. Она хочет знать, уезжаю ли я. Даже в это время парковочных мест не хватает.

Я машу ей, завожу машину и еду на работу.

Когда я приезжаю, то с облегчением вижу, что Трина точно получила мое сообщение, потому что в магазине кипит работа.

— Доброе утро, Карлос, — говорю я молодому латиноамериканцу, который обрабатывает цветы. У его ног валяются листья и стебли, оставшиеся после составления букетов. Он улыбается и кивает. Затем начинает подметать.

— Доброе утро, мисс К.

В глубине магазина, за стеной, скрывающей его от основного торгового зала, стоят длинные дизайнерские столы из нержавеющей стали, за которыми Трина и Рене, мой младший дизайнер, беседуют и расставляют цветы. Их окружают белые пластиковые ведра с цветами. Трина работает над экстравагантным современным букетом для офиса пластического хирурга в Беверли-Хиллз. Я могу сказать, для кого этот букет, потому что они тратят больше всех, и он почти полностью состоит из срезанных орхидей — одних из самых дорогих цветов. Рене ставит три белые розы, перевязанные проволокой, в маленькие голубые вазы для юридической фирмы.

Я впечатлена; они явно начали рано.

— Вы, ребята, молодцы! — произношу я.

— Ты приехала! — говорит Трина. — Я думала, ты заболела! Как ты себя чувствуешь?

— Все в порядке. Сейчас лучше. Спасибо, что съездила на рынок, Трин, ты меня спасла.

Она отмахивается от моих благодарностей.

— Не за что. Получив твое сообщение, я написала Рене, чтобы узнать, может ли она прийти чуть раньше, так как нам не хватает одного человека. Но я рада, что ты здесь. Миссис Голдман оставила сообщение, что у нее обед в «Спаго» и ей нужны цветы.

— Еще один обед в «Спаго»? Неужели эта женщина не может поесть где-нибудь еще? Или приготовить сама?

— Видимо, нет. Сегодня у нее пятнадцать гостей. Ей нужно, чтобы заказ доставили к одиннадцати.

— Ну конечно. — Я бросаю сумочку на стол, завариваю себе кофе и приступаю к работе.

Через два часа приезжает Джефф, наш водитель, и начинает погрузку. Наконец-то я могу сделать перерыв.

Я все утро была не в себе. В глубине души я все еще переживаю из-за того, что произошло вчера. Из-за моих родителей, Эрика и Эй Джея.

Особенно из-за Эй Джея.

Я помню, как мы с ним вышли из бара и сели на его мотоцикл-убийцу. Я помню часть дороги до дома. Еще у меня есть смутное, обрывочное воспоминание о том, как меня несли, но оно похоже на сон, так что я не уверена, было это на самом деле или нет. Вот и все.

Я точно не помню, как давала ему свой домашний адрес.

Я проверяю телефон. Шесть пропущенных звонков, все от Эрика. Он не оставил голосовых сообщений. У меня сводит желудок, когда я понимаю, что мне придется сказать ему, что я ушла из бара с парнем, которого он никогда не видел. И который потом отвез меня домой на своем мотоцикле. А затем, возможно, уложил меня в постель, а возможно, и нет.

«Спи, ласковая моя».

Призрачные и неразборчивые, эти странные слова возникают в моем сознании, словно теплое дыхание на холодном стекле. Я не знаю, что они означают, но точно знаю, что голос, который их произнес, был совсем не сердитым.

Голос был нежным. Почти… любящим.

Мне хочется думать, что мой разум играет со мной злую шутку. Но есть что-то… я не знаю. Что-то подсказывает мне, что это был не пьяный сон. Что-то подсказывает мне, что я действительно слышала эти слова, произнесенные таким нежным тоном.

Я смотрю вдаль, погрузившись в свои мысли, когда Трина подходит ко мне сзади и чуть не пугает меня до смерти.

— Я забыла тебе сказать… Черт, ты подпрыгнула что ли?

— Прости. — Я накрываю рукой бешено колотящееся сердце. — Я просто задумалась. Ты меня напугала.

Она пристально смотрит на меня.

— Все в порядке? Ты была рассеянной утром.

Я прочищаю горло.

— Просто… да. Я все еще не в форме. У меня этот… э-э… грипп, который сейчас гуляет. Винный грипп, как его называет Кэт.

— Что?

Трина протягивает бланк заказа.

— Тот заказ, который прислал Большой Папочка…

— О нет, и ты туда же, — перебиваю я, морщась.

Она ухмыляется. За модными очками сверкают ее большие карие глаза.

— Да. Я слышала, как твой брат назвал его так, и подумала, что это очень уместно. Этот чувак — просто здоровенный неуклюжий медведь. Рррр! — Она издает рычание медведя и выпячивает попу, как будто ждет, что ее шлепнут. — Эй, Большой Папочка Медведь, маленький Медвежонок вел себя плохо-о-о! Его нужно отшлепать!