Я знала, о чём он спрашивает. И поняла, что хочу этого. Хочу его. Всю жизнь, кажется, только и ждала этого мгновения.

Я кивнула. Молча. Чуть заметно.

Он шагнул ко мне, взял моё лицо в ладони — его пальцы были прохладными после воды — и поцеловал.

Это был не тот робкий, нежный поцелуй в лесу, когда всё только начиналось. Это было что-то совершенно иное. Горячее, глубокое, требовательное, собственническое. Его губы накрыли мои властно, но в то же время бережно, язык скользнул внутрь, встречая мой, и я застонала, прижимаясь к нему всем телом, забыв про холод, про мокрое покрывало, про то, что мы стоим на берегу посреди бела дня. Я обвила руками его шею, запустила пальцы в мокрые волосы на затылке и отвечала на поцелуй с той же жадностью и отчаянием, с которыми он целовал меня.

Эрик обнял меня, притянул к себе так крепко, что я почувствовала каждую линию его тела — твёрдого, горячего даже сквозь мокрую ткань, желанного. Его руки скользили по моей спине, по мокрой сорочке, по мокрым волосам, срывая ленту, которая упала на песок. Он целовал мои губы, щёки, веки, шею, спускаясь всё ниже, к ключицам, и я выгибалась ему навстречу, теряя голову, теряя себя, растворяясь в нём без остатка.

— Лилиан, — выдохнул он мне в губы, и это имя звучало как молитва. — Лилиан, Лилиан…

Время остановилось. Весь мир сузился до его губ, его рук, его запаха — озёрной воды, нагретой солнцем кожи, чего-то родного и бесконечно близкого.

Когда мы оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Эрик смотрел на меня потемневшими, почти чёрными глазами, и я видела в них то же, что чувствовала сама — голод, желание, нежность, смешанные в единый, всепоглощающий коктейль.

— Я не тороплю, — сказал он хрипло, прижимаясь лбом к моему лбу. — Но предупреждаю сразу: я не отступлю. Не смогу. Ты теперь моя, Лилиан. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — прошептала я, чувствуя, как счастье распирает грудь. — И не прошу отступать. Никогда.

Мы сидели на берегу, прижавшись друг к другу, укрытые одним покрывалом на двоих, глядя на закат. Солнце медленно опускалось за горы, окрашивая небо и воду в невероятные оттенки багрянца, золота и фиолетового. Озеро темнело, горы налились густой синевой, где-то в лесу закричала ночная птица.

— Спасибо, — сказала я тихо, положив голову ему на плечо.

— За что? — он поцеловал меня в макушку, вдыхая запах волос.

— За то, что ты есть. За то, что принял меня. Такую… странную. Не от мира сего.

Эрик усмехнулся, его рука на моей талии сжалась чуть крепче.

— Это тебе спасибо, — ответил он серьёзно. — За то, что ты появилась в моей жизни. Ты знаешь, какая она была до тебя? Серая. Скучная. Правильная. А ты ворвалась как вихрь — с этой своей стройкой, с драками, с дурацкими идеями про отели. И всё стало цветным. Живым. Настоящим.

Мы ещё долго сидели так, молча, пока совсем не стемнело и на небе не зажглись первые, крупные звёзды. А потом пошли домой, держась за руки, и этот путь по тёмной тропинке показался мне самым коротким и самым счастливым в моей жизни.

— Эрик, — сказала я, когда впереди показались огни моей стройки и тёплый свет в окнах нашего с Мэйбл домика.

— М?

— Я тебя…

— Тш-ш-ш, — он снова прижал палец к моим губам. — Не торопись, родная. Всему своё время. У нас ещё будет время сказать друг другу всё. Сейчас просто поверь, что я чувствую то же самое.

Я кивнула. Но внутри уже знала ответ. И это знание делало меня самой счастливой женщиной во всех мирах.

Всё началось с вина. С проклятого дешёвого вина в душной таверне «Три подковы», где мы с «друзьями» обычно топили скуку королевской жизни. Я как раз жаловался на отца, который опять не дал денег, и на Вивьен, которая последнее время стала слишком капризной. Роджерс, вечный подхалим, кивал в такт моим словам, подливая очередную кружку.

И тут до меня донеслось.

За соседним столом, отделённым лишь хлипкой ширмой, какой-то толстый купец с красным носом вещал своему тощему приятелю:

— Говорю тебе, это золотая жила! У Чёрного озера земля теперь взлетит в цене. Эта баронесса, что отель строит — Эшворт, кажется — она не дура. Но главное не это. Главное — кто ей помогает. Лорд Вудсток, собственной персоной! Каждый день, говорят, приезжает. Не с пустыми руками, заметь. А вчера, люди видели, его карета там до утра простояла…

Я поперхнулся. Вино обожгло горло, пошло не в то горло, и я закашлялся так, что из глаз посыпались искры.

— Ты! — рявкнул я, вскакивая и хватаясь за кинжал, висевший на поясе больше для красоты, чем для дела. Мой стул с грохотом опрокинулся. — Повтори, что ты сказал!

Купец побледнел так, что его нос из красного стал сизым. Он узнал меня. Все в округе знали принца Генри, особенно в тавернах, где я частенько оставлял свои монеты (и своё хорошее настроение).

— В-ваше высочество… — залепетал он, пытаясь вжаться в скамью. — Я ничего такого… я только про стройку…

— Про какую баронессу⁈ — я уже был рядом, схватив его за ворот добротного, но залитого жиром камзола. — Про лорда Вудстока?

— П-про баронессу Эшворт, милорд… то есть, ваше высочество… Она у озера строит… А лорд Вудсток… ну, говорят, у них роман… Она ж молодая, он хоть и старый друг короля, но ещё крепкий, холостой… сами понимаете…

Роман.

Слово ударило меня под дых сильнее, чем кулак любого вышибалы.

Я отпустил купца. Он осел обратно на лавку, хватая ртом воздух. А меня будто окатили ледяной водой из ведра. Лилиан. Моя бывшая невеста. Та самая деревенщина, которую я сослал в восточное крыло, чтобы не мозолила глаза, которую я бросил ради Вивьен. Она крутит роман с Эриком Вудстоком?

С этим напыщенным индюком, который всегда смотрел на меня с высоты своего роста и своей дружбы с отцом? Который на советах всегда говорил: «Генри, будь благоразумен», таким тоном, будто я был нашкодившим щенком? Она с ним? Счастлива?

— Этого не может быть, — услышал я свой собственный, какой-то чужой голос. — Она же… пустое место. Провинциальная простушка.

— Любовь зла, ваше высочество, — философски заметил Роджерс, поднимая мой стул. — Полюбишь и не такого…

Я обернулся к нему. Он тут же заткнулся.

Но мысль уже засела в голове, пустила корни, начала жечь изнутри. Она не имеет права! Она должна была тихо сидеть в своём захолустье и сохнуть по мне, проклиная день, когда потеряла такого принца! А она строит отель? И Вудсток там ночует?

— Как она смеет быть счастливой без моего разрешения? — прошипел я.

— Генри, успокойся, — Роджерс положил руку мне на плечо. — Ты же сам её выгнал. Ты Вивьен любишь.

— Вивьен здесь ни при чём! — я сбросил его руку. — Тут дело принципа! Она — моя бывшая невеста!

— Бывшая, — резонно заметил другой собутыльник, сэр Говард, который был поумнее. — Ключевое слово — «бывшая». Она имеет право жить своей жизнью.

Но я его уже не слушал. Во мне говорила уязвлённая гордость. Смесь злости, любопытства и какого-то непонятного, саднящего чувства, которое я отказывался называть ревностью.

— Карету! — рявкнул я, швыряя на стол кошелёк. — Немедленно! Еду к Чёрному озеру.

— Генри, сейчас ночь на дворе! До утра только доедешь!

— Тем лучше! Застану их врасплох!

Дорога была адской.

Карету трясло по разбитому тракту так, что я пару раз приложился головой о стенку и проклял тот час, когда вообще родился на свет. К утру я чувствовал себя выжатым лимоном, злым и опустошённым. Хотелось уже развернуться и поехать обратно, но когда в сером предрассветном тумане блеснула гладь Чёрного озера, я приказал кучеру гнать дальше.

И то, что я увидел, заставило меня забыть о тряске и усталости.

Я ожидал увидеть жалкий сарай, наполовину развалившийся. На крайний случай — небольшой домик. Но здесь высился почти настоящий особняк! Добротный двухэтажный дом из светлого дерева, с большими окнами, с резными наличниками, с широким крыльцом. Рядом суетились рабочие, пахло смолой и свежей стружкой. У озера строили причал.