И в этот момент из темноты прямо на меня выскочил первый наёмник. Здоровенный, потный, с безумными глазами и занесённым над головой тесаком. Времени целиться не было. Я выстрелила почти наугад, на чистом рефлексе, которому меня научил Эрик.

Стрела вошла ему в плечо, пробив кожаную куртку. Он заорал дурным голосом, выронил тесак и рухнул как подкошенный, схватившись за рану.

— Лилиан! — донёсся до меня крик Эрика сквозь звон стали. Я мельком увидела, как он отбивается уже от двоих. Ловко, как танцор, уходя от ударов и тут же отвечая.

Я выстрелила ещё раз. И ещё. Один нападающий схватился за ногу, другой — за шею, но, кажется, я лишь оцарапала его. Рядом со мной возникли мальчишки. Пашка, мой маленький храбрец, орал как резаный, заряжая рогатку камнями и целясь в нападающих. Витька, более трусливый, но верный, таскал ему камни.

— Воду! Воду давай! — надрывалась Мэйбл, организуя живую цепочку к озеру. Вёдра, кастрюли, даже ночные горшки — всё летело по рукам, чтобы залить крышу.

Но горело уже сильно. Новое крыло полыхало, как огромный костёр, освещая кровавую битву во дворе. Я видела, как наёмники пытаются прорваться к главному корпусу, где стояли насмерть Кузьма с мужиками. Кузьма, размахивая топором, как заправский берсерк, не подпускал никого ближе, чем на шаг.

— Эрик! — закричала я от ужаса.

Я заметила, как один из нападающих, подлый и юркий, обходит Эрика со спины, когда тот был занят схваткой с другим.

— Сзади!

Эрик услышал. В долю секунды он развернулся, уходя от удара меча противника спереди, и встретил нападающего сзади своим клинком. Тот упал, даже не вскрикнув.

— Держись! — крикнул он мне сквозь грохот битвы и треск огня.

Стрелы кончились. Я отбросила лук — бесполезный кусок дерева — и схватила топорик. Обычный плотницкий топор, который когда-то подарил мне Кузьма, чтобы я колола лучину. «В хозяйстве пригодится», — сказал он тогда. Пригодилось.

Ко мне, тяжело дыша и скалясь в гнилозубой улыбке, рванул здоровенный детина с рыжей бородой, заплетённой в косички. В руке его сверкал меч.

— Попалась, сучка, — оскалился он. — Вивьен велела передать тебе привет. Лично.

Вивьен. Это имя ударило под дых. Так и есть, она.

— Передавай сам, — процедила я сквозь зубы.

Он взмахнул мечом, целя мне в голову. Я уклонилась, прыгнув в сторону, и, не давая ему опомниться, рубанула топориком со всей дури по ноге, чуть выше колена.

Топор вошёл глубоко. Детина взвыл так, что, наверное, вороны за лесом проснулись, и рухнул, схватившись за окровавленную ногу. Добивать я не стала — некогда было, да и брезгливо как-то.

— Лилиан! — Пашка дёрнул меня за подол рубахи. — Там, у причала, ещё двое! Лодки жгут!

Мы побежали к причалу. Под ногами хрустела галька, ветер нёс запах дыма и гари. Там действительно двое наёмников возились у лодок, пытаясь поджечь их факелами. Мальчишки уже вовсю кидали в них камни из рогаток, но те только отмахивались, как от назойливых мух.

— А ну пошли вон! — заорала я, выскакивая из темноты с занесённым топориком. Наверное, вид у меня был тот ещё: растрёпанная, в ночной рубахе, перепачканной сажей и чьей-то кровью, с топором в руках.

Они обернулись. На их лицах отразился неподдельный ужас. Видимо, женщина с топором в ночи и правда впечатляла. Переглянувшись, они почему-то побежали прочь, спотыкаясь и бросая факелы.

И вдруг всё стихло. Так бывает после бури — когда ветер внезапно падает, и остаётся только звон в ушах.

Я огляделась, тяжело дыша. Нападавшие отступали, таща раненых и убитых. Наши стояли, кто на коленях, кто опираясь на оружие, тяжело дыша и не веря, что всё кончилось. Горело крыло нового корпуса, освещая багровым светом страшную картину боя. Но огонь уже сдавался — цепочка к озеру работала на совесть.

— Эрик! — я побежала к главному корпусу, спотыкаясь о камни и комья земли.

Он стоял, опираясь на меч, как старая статуя воина. Весь в чужой крови, с глубокой царапиной на щеке, но целый.

— Цела? — спросил он хрипло, когда я подбежала.

— Цела, — выдохнула я, хватая его за руку, ощупывая, проверяя. — Ты?

— Вроде да, — он осмотрел себя, будто сам не веря. — Кажется, цел. Боги миловали.

Мы обнялись, забыв про всё на свете. Про пожар, про раненых, про убитых врагов. Просто стояли и чувствовали, как бьются сердца друг друга.

— Это Вивьен, — сказала я, когда смогла говорить. — Её люди. Тот рыжий сказал, что она велела передать привет.

— Значит, сбежала-таки из монастыря, — Эрик нахмурился, и его лицо стало жёстким. — Надо сообщить королю немедленно. Это уже не просто месть, это война.

— Сначала потушить пожар, — я кивнула на догорающее крыло. — И пересчитать потери.

Мы побежали к очагу возгорания. Мэйбл с мужиками уже почти справились — огонь шипел и плевался, но сдавался под напором воды.

— Сколько раненых? — спросила я, подбегая к Кузьме. Он сидел на земле, зажимая окровавленную руку.

— Трое наших, — ответил он, морщась от боли. — Не сильно, слава богу, больше порезы да ушибы. У наёмников пятеро осталось, двое убежали. Троих, — он кивнул в сторону, — похоже, уже отвоевались.

— Раненых перевязать немедленно, — скомандовала я, беря себя в руки. — Наёмников связать и в подвал. Завтра будем решать, что с ними делать.

К утру всё было кончено. Пожар потушили, только чёрный остов крыла напоминал о ночном кошмаре. Раненых перевязали, уложили в общей зале. Пленных заперли в подвале под присмотром Кузьмы.

Мы с Эриком сидели на том же крыльце, глядя на обгоревшее крыло и на озеро, в котором вставало солнце. Золотая дорожка тянулась к нам по воде, но на душе было темно.

— Она не успокоится, — тихо сказала я. — Будет пытаться снова и снова. Пока не убьёт нас.

— Не будет, — твёрдо ответил Эрик, сжимая мою руку. В его голосе звенела сталь, которую я так любила. — Я найду её. И на этот раз она не сбежит. Ни в монастырь, ни на тот свет.

— Я с тобой.

— Нет, — он резко повернулся ко мне, взял моё лицо в ладони. В его глазах была такая боль и такая мольба, что у меня сжалось сердце. — Лилиан, послушай меня. Ты останешься здесь. Будешь охранять отель, наших людей, гостей. Это наш дом. А я пойду за ней. Это моя война.

— Эрик…

— Лилиан, — перебил он, прижимаясь лбом к моему лбу, — я не могу рисковать тобой. Если с тобой что-то случится, я не переживу. Ты — единственное, ради чего я хочу жить. Останься. Пожалуйста. Ради меня.

Я смотрела в его глаза — усталые, но решительные — и понимала: он прав. Как всегда. Мой рыцарь, мой защитник, мой муж.

— Хорошо, — выдохнула я, сдаваясь. — Но если ты не вернёшься через три дня, я сама пойду тебя искать. И горе тогда тебе, Эрик.

— Договорились, — он улыбнулся той самой улыбкой, за которую я полюбила его когда-то, и поцеловал меня.

На рассвете Эрик уехал. С ним ушли четверо его лучших агентов. Я стояла на крыльце и смотрела, как они растворяются в утреннем тумане.

А я осталась. Осталась восстанавливать сгоревшее крыло, лечить раненых, успокаивать перепуганных гостей и вести хозяйство. Осталась ждать.

Ждать и верить, что он вернётся. Потому что иначе и быть не может.

Три дня после нападения я почти не спала. Сон приходил урывками — на полчаса-час, не больше, — и каждый раз я просыпалась в липком холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, потому что во сне вновь и вновь видела горящие факелы, искажённые ненавистью лица и серые тени волков, мелькающие между деревьями.

Отель восстанавливали. Обгоревшее крыло, почерневшее и зловеще торчащее скелетом среди живых стен, разбирали до основания. Пахло гарью, мокрым пеплом и свежеструганым деревом. Плотники, которых Кузьма нанял в ближайшей деревне за тройную плату, работали от зари до зари, перекликаясь свистом и ударами молотков. Раненые шли на поправку — Артемий уже ковылял по двору с палкой, хвастаясь перед мальчишками свежим шрамом, пересекающим щеку. Мальчишки несли караул по ночам, сжимая в руках вилы и топоры, и каждый шорох заставлял их вздрагивать и вглядываться в темноту.