— О, да, — я задумалась, мысленно перебирая лица. — Мэйбл, конечно, она же мне как сестра. Кузьму с Мироном — они столько для отеля сделали. Мальчишек, они будут разносить цветы или держать кольца. Твоих людей, если захочешь… И короля, если сочтёт возможным приехать в такую глушь.

— Король захочет, — усмехнулся Эрик, и в его глазах мелькнули лукавые искорки. — Я же говорю, он к тебе неравнодушен. Будет лично проверять, достоин ли я такой женщины.

— Эрик! — я шутливо шлёпнула его по руке. — Он ко мне по-отечески относится, и ты это знаешь. Он просто благодарен, что я выходила его тогда, после покушения.

— Ну-ну, — Эрик подмигнул, привлекая меня ближе. — Ладно, пусть по-отечески. Но смотреть будет ревниво. Главное, чтобы под ногами не путался в самый ответственный момент.

Мы рассмеялись. Смех был лёгким, свободным, наполненным счастьем.

— Эрик, — сказала я, когда мы успокоились, положив голову ему на плечо. — Спасибо тебе. За всё.

— За что конкретно? — спросил он, гладя меня по руке, по кольцу.

— За то, что поверил в меня. В ту, которая пряталась за колючками и недоверием. За то, что был рядом, даже когда я сама не знала, что ты мне нужен. За то, что не бросил, когда я злилась, ссорилась и выгоняла тебя. За то, что любишь. Такую, как есть.

— Это легко, малыш, — он повернул голову и поцеловал меня в макушку. — Любить тебя — самое лёгкое, что я делал в своей жизни. Ты — это самое лучшее, самое правильное, что в ней было.

До поздней ночи мы просидели в гостиной, строя планы. Решили, что свадьба будет здесь, на берегу озера. Если позволит погода — под открытым небом, если нет — в большой гостиной отеля, которую мы специально украсим. Гостей пригласим человек пятьдесят, не больше — только самых близких. Платье, конечно, доверим Марфе — у неё золотые руки. Мэйбл будет главной по угощению и моей свидетельницей. Мальчишки будут разносить цветы и, возможно, даже прочтут стихи, если не стеснятся. А король, если приедет, будет почётным гостем и посажёным отцом.

— Знаешь, — сказала я, когда мы наконец поднялись наверх, в нашу спальню, и я засыпала в его объятиях, — я никогда не думала, что буду так счастлива. Что такое вообще бывает. Не в книжках, а в жизни.

— А я всегда знал, — прошептал он в темноте, прижимая меня к себе. — Знал, что где-то есть женщина, которая сделает меня самым счастливым человеком на свете. Я просто долго тебя искал.

Мы заснули в обнимку под шорох дождя, который неожиданно начался за окном. И мне снилось наше озеро, подсвеченное сотнями фонариков, горы вдалеке и мы с Эриком, стоящие под белой аркой, усыпанной цветами, и клянущиеся друг другу в вечной любви.

Монастырь оказался хуже тюрьмы. В тюрьме хотя бы знаешь, за что сидишь. А здесь… здесь я платила за чужие грехи. За грех этой выскочки Лилиан, которой вздумалось влезть в мою жизнь и украсть моего принца.

Серые, выцветшие стены давили на меня каждый день. Известка на них была старая, с разводами сырости, и пахло от нее плесенью и ладаном — смесь, от которой у меня начинала кружиться голова и подступала тошнота к горлу. Вечные молитвы, монотонные, как жужжание мух в жаркий день. «Господи, помилуй. Господи, помилуй». Я молчала, стискивая зубы, когда губы сестер шевелились, а глаза закатывались в экстазе служения. Меня тошнило от их показного смирения.

Молчаливые сестры. Они не разговаривали со мной, только обменивались понимающими взглядами, полными осуждения. Я чувствовала эти взгляды спиной, когда шла по коридору. Я слышала их шепот за своей спиной: «Гордячка… Грешница… Смотрите, как нос задирает, а сама хуже последней раскаявшейся блудницы». Они видели во мне не человека, а наглядное пособие о вреде гордыни. Ни вина — только вода, отдающая железом. Ни нарядов — только грубая ряса из мешковины, которая натирала кожу на плечах до красных полос. Ни мужчин — только воспоминания.

Я сходила с ума от скуки и злости. Я лежала по ночам на жесткой кровати, тощий тюфяк которой был набит сеном и казался мне каменным ложем, и прокручивала в голове одну и ту же мысль. Лилиан. Эта серая мышь, эта приживалка, эта деревенщина. Если бы не она, Генри был бы моим. Если бы не она, я бы сейчас примеряла платья, а не монашеское рубище. Если бы не она, я бы грелась в лучах славы, а не дрожала от холода в этой каменной клетке.

И в этот момент, когда я в который раз представляла ее лицо, чтобы было на ком сорвать злость, в дверь постучали.

— Сестра Вивьен, — раздался скрипучий голос привратницы. — К вам посетитель.

Посетитель? В этой дыре, куда даже вести долетают с опозданием на месяц? Сердце мое забилось быстрее. Неужели Генри одумался? Неужели он понял, что ошибся? Я поправила рясу, пригладила волосы, которые от постоянного поста и стресса стали тусклыми, и вышла в приемную.

И обомлела. За столом сидел он. Кузен Эдгар. Мелкий прощелыга, картежник и мот, которого я когда-то, по глупости или из родственного чувства, вытащила из долговой ямы, заплатив кругленькую сумму. Он был должен мне целое состояние, и, судя по его настороженному лицу, он пришел не просто навестить бедную родственницу.

— Кузен? — Мой голос дрогнул от удивления. — Вы здесь? Как вы меня нашли?

— Вивьен, — заговорил он тихо, нервно оглядываясь на дверь, за которой маячила тень привратницы. — Я привез новости. И кое-что еще.

Он оглянулся еще раз и под столом протянул мне небольшой кожаный сверток, перетянутый бечевкой. Я приняла его, стараясь не выдать волнения, и спрятала в широкий рукав рясы. Мы проговорили еще несколько минут ни о чем — о погоде, о здоровье — пока привратница не начала кашлять, намекая, что время свидания истекло.

Как только я осталась одна в своей келье, я трясущимися руками развязала сверток. Внутри, на мягкой замше, лежала она. Королевская печать Генри. Тяжелая, золотая, с гербом королевства. Она переливалась в свете одинокой свечи, и казалось, что сама судьба улыбается мне.

На следующее же утро, во время утренней прогулки в монастырском саду, я прокралась к условленному месту у стены. Эдгар был там. Мы говорили быстро и тихо, прячась за кустами пожухлой сирени.

— Как? — спросила я, сжимая печать в кармане. — Как она к тебе попала?

— Ваш принц, — усмехнулся Эдгар, сверкнув щербатым зубом, — в стельку пьяный был в таверне «Хромой пес». Развлекался с девками и так налакался, что вырубился прямо за столом. Печать выпала из-за пазухи, я и подобрал. Рисковал, между прочим, меня б его люди могли на месте повесить, если б заметили. Но я подумал, кузина, что вам она пригодится больше, чем его высочеству.

Я сжала печать в кулаке так сильно, что золото впилось в ладонь. Пригодится? Еще как пригодится! Этот идиот Генри сам отдал мне ключ к своему королевству.

— Мне нужно выбраться отсюда, — сказала я, глядя Эдгару прямо в глаза. — Сегодня же. Поможешь?

— Легко, — кивнул он. — За мной должок. У меня люди есть, лошади наготове в деревне. Сегодня ночью, как только погасят свечи, ждите меня у калитки для прислуги.

Через три дня, грязная и измученная долгой дорогой, я сидела в тайном доме на окраине столицы. Это была вонючая комната над таверной, но для меня она казалась дворцом. Я смыла с себя монастырскую пыль, наняла служанку, которая купила мне приличное платье (не то, что это рубище!), и разложила на столе печать. Теперь я была не жертвой, я была игроком.

Первым делом я написала указ. Красивым, чуть размашистым почерком, подражая манере Генри, я вывела: «Я, Генри, принц королевский, сим объявляю о своей помолвке с благородной девицей Вивьен де Варенн. Во исполнение воли моей, повелеваю выдать ей из казны сумму, потребную для подготовки к свадебным торжествам». Подпись. И тяжелый, четкий оттиск печати. Совершенство.

В казначействе меня встретили с подобострастными улыбками. Кто посмеет отказать невесте принца? Золотые монеты приятно зазвенели в кошельках. Я чувствовала себя живой. Я чувствовала себя сильной.