Я смотрела в окно на заснеженный дворцовый парк и сжимала кулаки так, что ногти до крови впивались в ладони. Физическая боль хоть немного притупляла ту ядовитую, жгучую смесь гнева и унижения, что клокотала в груди.

Новости, которые принесла моя служанка Милли, были хуже некуда.

Лилиан Эшворт. Эта серая мышь, которую я считала никчёмной и безмозглой, построила какой-то отель у Чёрного озера. Не просто построила — она принимает там гостей. Граф Вудсток, старый лис, который вечно смотрел на меня с осуждением, съездил туда и вернулся в совершенно неприличном восторге. За ним потянулись столичные аристократы, те, что помельче, но всё же. И теперь они всем рассказывают про «чудесное место с аутентичным колоритом», про «целебный воздух» и «простую, но искреннюю атмосферу».

К ней, к этой выскочке, уже выстроилась очередь из желающих забронировать комнаты на весну!

— Это невыносимо, — прошипела я сквозь зубы.

На туалетном столике стоял новый, расписной чайник с чашкой — лиможский фарфор, нежный, как лепесток розы. Я швырнула чашку в стену. Звон расколотого фарфора был мне музыкой.

— Как она смеет? — Я заходила по комнате, путаясь в подоле пеньюара. — Как она смеет быть счастливой и успешной, когда я тут прозябаю? — Я резко обернулась к Милли, которая вжала голову в плечи у двери. — С этим безвольным принцем! Ты видела его сегодня? Он с утра уже пьян! Сидит, пускает слюни в бокал и жалуется на жизнь! На жизнь, Милли! Он жалуется на жизнь, хотя ему дали всё!

— Леди Вивьен, — голос Милли дрожал, она пыталась меня успокоить, глупая овца. — Может, не стоит так переживать? Она далеко, в глуши. Какая нам, в сущности, разница?

Я подошла к ней так близко, что она отшатнулась.

— Разница? — Я почти рычала. — Разница в том, что она меня опозорила! Публично! Она сбежала от нас, как вор, построила бизнес, нашла себе мужика — и всё это после того, как мы пытались её уничтожить! Мы вышвырнули её вон, как нашкодившую кошку, а она не сдохла в канаве, а процветает! Люди смеются, Милли! Надо мной! Говорят, что Вивьен, первая красавица двора, проиграла какой-то деревенщине с молотком!

Я заметалась по комнате, пиная ногой осколки фарфора.

Нужно что-то делать. Что-то такое, что раз и навсегда сотрёт эту выскочку в порошок. Но как? В открытую нельзя — король, старый моралист, пригрозил вышвырнуть меня из дворца, если я ещё раз приближусь к Лилиан. Поджог не удался — она теперь охрану поставила и, говорят, даже собак завела. Отравить? Слишком рискованно, да и Вудсток её под свою опеку взял, просто так не оставит.

— Леди Вивьен… — Милли снова подала голос, и в нём зазвучала странная заговорщицкая нотка. — Я слышала кое-что. Про эту Лилиан.

Я замерла.

— Говори.

— У неё есть родственник. Дальний, но есть. Какой-то дядя по матери, Бартоломью Крейн. Живёт в бедности, в какой-то дыре за тридевять земель, и вечно нуждается в деньгах. И не только в деньгах, говорят, он пьёт горькую. Если его найти…

Я медленно опустилась в кресло, не сводя с неё глаз. Родственник. Конечно. Самый слабый, самый продажный элемент любой семьи.

— Подробно, Милли. И если ты спасла меня от безумства, получишь прибавку.

Милли затараторила, захлёбываясь от важности:

— Его зовут Бартоломью Крейн. Он троюродный брат матери Лилиан. Живёт в захолустье, бедствует, пьёт. Я узнала у одного торговца, он оттуда родом. Говорит, этот Крейн продаст родную мать за бутылку. Если ему предложить деньги, он подпишет что угодно. Например, что его племянница безумна, что она всегда была не в себе. Или что она не имеет права наследовать. Или…

— Или что она самозванка, — перебила я, и на губах сама собой заиграла медленная, хищная улыбка. Я почувствовала, как внутри разливается тёплая волна предвкушения. — Или что она украла документы настоящей Лилиан, а настоящая Лилиан мертва. И похоронена где-нибудь в лесу. Да, это хорошо. Это очень хорошо.

Я вскочила и заходила по комнате, но теперь это была не паника, а энергия охотника, напавшего на след.

— Ты поедешь туда. Немедленно. Возьми денег из моей шкатулки, возьми пару надёжных людей моего отца. Найди этого Крейна. Привези сюда, но тайно, чтобы ни одна живая душа не знала. Если он согласится подписать нужные бумаги — заплати сколько попросит. Если заартачится — припугни. Скажи, что мы можем сообщить его кредиторам, где он прячется. Угрозы тоже работают не хуже денег.

— Слушаюсь, леди Вивьен. — Милли поклонилась и выскользнула за дверь, как тень.

Я подошла к высокому напольному зеркалу в резной раме и посмотрела на своё отражение. Красивая. Ухоженная. Богатая. Глаза горят, щёки раскраснелись. И всё равно проигрываю какой-то оборванке, которая в своей прошлой жизни, говорят, вообще полы мыла?

— Ничего, — прошептала я, касаясь прохладного стекла кончиками пальцев. — Мы ещё посмотрим, кто кого. Вудсток не сможет защитить тебя от закона. А закон, когда у меня будут нужные бумаги, будет на моей стороне.

Через две недели Бартоломью Крейн сидел в моей гостиной, и от него несло так, что пришлось приоткрыть окно, несмотря на зимнюю стужу.

Это был жалкий человек. Лет пятидесяти, с опухшим от пьянства лицом, красным носом в прожилках и трясущимися руками, которые он всё время пытался спрятать. Одет в обноски, которые Милли купила ему по дороге, но они всё равно сидели на нём мешком. Глазки бегали по моей гостиной, жадно ощупывая хрусталь, позолоту, ковры. Идеальный инструмент.

— Леди Вивьен! — Он вскочил, едва я вошла, и залебезил, пытаясь ухватить мою руку, чтобы поцеловать. От него разило перегаром и потом. — Какая честь! Какая красота! Я слышал, вы первая красавица, но чтобы настолько… Просто богиня! Чем обязан такому счастью?

— Садитесь, господин Крейн. — Я брезгливо отдёрнула руку и указала на стул, сама же села напротив, в кресло. — У меня к вам дело.

Он сел, но продолжал ёрзать, как нашкодивший пёс, которому и страшно, и хочется.

— Дело? Для такой красивой леди — всё, что угодно! Хоть луну с неба!

— Ваша племянница, Лилиан Эшворт, — начала я без предисловий, — доставляет мне проблемы.

Крейн насторожился. Бегающие глазки на миг замерли.

— Лилиан? А что она? Я её лет десять не видел, если не больше. С тех пор как её мать… того… преставилась. Девчонка ещё совсем мелкая была, глупая. А что она натворила?

— Она объявилась, — жёстко сказала я. — И заявляет права на поместье Эшвортов. Поместье, которое по праву должно принадлежать вам.

Крейн моргнул. До него не сразу дошло.

— Мне?

— Вам, — я кивнула и пододвинула к нему по столу лист гербовой бумаги, искусно составленный моим стряпчим. — Как ближайшему родственнику по материнской линии. Вот документ, который подтверждает, что Лилиан недееспособна. Что она страдает помутнением рассудка с детства и не может управлять имуществом. В таком случае поместье переходит к вам, как к опекуну.

Глаза Крейна загорелись жадным, нездоровым огнём. Он протянул трясущуюся руку к бумаге, но прочесть ничего не мог — только водил носом.

— И что я должен сделать? — спросил он хрипло.

— Подписать, — я протянула ему гусиное перо, макнув его в чернильницу. — И подтвердить под присягой в суде, что ваша племянница безумна. Что она всегда была странной, замкнутой, а после падения с лестницы в детстве и вовсе потеряла рассудок. Что она неспособна отвечать за свои поступки.

Крейн схватил перо, но на секунду замер. В его мутных глазах мелькнуло что-то похожее на остаток совести.

— А если… если она не безумна? — спросил он, косясь на меня. — Я слышал краем уха, она там отель какой-то построила. Люди едут. Хвалят. Это как-то не похоже на безумие.

— Люди могут ошибаться, — мой голос стал стальным. — Или их можно подкупить. Рынок, слухи, молва — всё это продаётся и покупается. А вы — родственник. Ближайший. Ваше слово против её слова в суде. Кому, вы думаете, поверят? Чиновники любят, когда есть бумага с печатью и живой свидетель.