– Мурасаки, это же элементарно. Местный конструктор. У разных народов его зовут по-разному. Мог бы и сам догадаться!

– Мог бы, – согласился Мурасаки, – но спросить было интереснее. А местный деструктор у них есть? Или у них другая логика мифов?

– С чего бы вдруг другая? Стандартная. Конечно, есть. Называют его чертом, сатаной, дьяволом… как-то так. Черт – обычные ругательство здесь. Черт побери, например. Где тебя черти носят. В общем, если упоминают черта, то это такое бытовое ругательство.

Мурасаки вздохнул.

– Нигде нас не любят. Нигде.

Сигма чуть не сказала «я тебя люблю», но промолчала. Она не знала, было ли это правдой. Ей просто очень хотелось сказать эти слова. Может быть, она и скажет их. Но не здесь. Не сейчас. Здесь они совсем для другого. Не для выяснения отношений. Да и признаваться в любви на кладбище – так себе идея. Она бы предпочла что-то более… жизнеутверждающее.

Сигма тоже легла на спальник, почувствовав холод спиной, перевернулась на живот и вдруг вспомнила, что вовсе не обязана мерзнуть. Она же может подстроиться под окружающую температуру. Не прошло и пары секунд, как Сигма перестала чувствовать холод, исходящий от земли.

– Хотя если подумать, – сказал Мурасаки как ни в чем не бывало, – я понимаю, почему все любят конструкторов.

– В Академии все любили тебя, – возразила Сигма раньше, чем успела подумать.

– Я имею в виду тех, кто живет в разных мирах и пользуется этими мифами.

– А, – сказала Сигма, – ну это же тоже понятно. Конструктор дал им это все, – она махнула рукой вокруг, – а деструктор отнимет.

– Я о другом, – возразил Мурасаки серьезно. – Они все видят, что сделал конструктор. А деструктор пока еще ничего не сделал… только обещает. Запугивает. Нагоняет страх. И они надеются, что конструктор их защитит. Он – их единственная надежда против нас.

– М, – сказала Сигма. – Убедительно. Наверное. Но мне все равно не нравится, мы же ничего не сделали, а нас уже не любят.

– Я тебя люблю, – тихо сказал Мурасаки, но Сигма все равно услышала.

Протянула руку и взъерошила Мурасаки волосы. Волосы были жесткими – ровно такими, как ожидали ее пальцы. Сигма осторожно убрала руку, пока ее пальцы не натворили еще чего-нибудь. В конце концов, она с Мурасаки сюда пришла не для того, чтобы обниматься. Сигма вздохнула, перевернулась на спину и посмотрела на небо.

– Не переживай, – сказал Мурасаки. – Все будет хорошо. А если даже плохо, мы умрем первыми.

– Умеешь ты обнадежить, – проворчала Сигма.

– Ага, – согласился Мурасаки, – лежу и сам себе завидую.

– Кофе хочешь?

– Не-а, вставать придется.

– Я тебе налью.

– И вольешь в рот? – фыркнул Мурасаки.

– Скорее, в нос, – Сигма рывком села, вытащила из рюкзака термос и отвинтила крышку. Плеснула кофе и посмотрела на Мурасаки. – Последний раз спрашиваю, хочешь?

– Я не могу отобрать кофе у девушки, которой предстоит спасать мир.

Сигма закатила глаза. Она бы рассмеялась, но кофе во рту очень мешает смеяться. Даже если ты Высший.

– Между прочим, – пробормотал Мурасаки, – много кофеина вредно.

– Да что ты говоришь? И что со мной будет?

– Не уснешь ночью.

– Так мы и не должны спать. Нет?

– Я имею в виду потом, когда вернемся домой.

– Будешь мне петь колыбельные, пока не усну.

– Ты хоть слышала, как я пою?

– Нет, – призналась Сигма и с интересом посмотрела на Мурасаки. – А как ты поешь? Плохо? Хорошо?

– Понятия не имею. Никогда не пел.

– Вообще никогда?

– А ты поешь?

Сигма задумалась. Музыка ей нравилась. Причем разная – и с голосами, и без. Но сама она, кажется, никогда не подпевала, даже идеи такой не было.

– Странно, и я не пою. Но слушаю.

– Еще одна загадка деструкторов, – констатировал Мурасаки. – Может, попробуем что-нибудь спеть?

– Прямо сейчас? Ночью?

– Да.

– На кладбище?

– Да. А что такого?

Сигма расхохоталась.

– Представляешь, идешь ты по улице, а за забором – кладбище. А оттуда несутся песни. Что ты подумаешь?

– Так локдаун же, – отозвался Мурасаки. – Ты мне им все уши прожужжала. Никто не ходит по улицам. Только если с собакой.

– Убедительно, – Сигма допила кофе и закрыла термос. – Тогда давай попробуем что-нибудь спеть.

Они замолчали. Сигма снова легла на спальник рядом с Мурасаки и уставилась в небо.

– Я так понял, ночной концерт отменяется? – спросил Мурасаки.

– Репертуар не согласован.

– Все равно солист не знает слов, – вздохнул Мурасаки. – Какой уж там репертуар?

– А скажи, странно, да? – сказала Сигма, рассматривая небо. – Мы же столько всего можем, но никогда не пели. Не рисовали. Не сочиняли стихи. Это потому что мы деструкторы?

– Хм, не знаю, – в голосе Мурасаки прозвучало удивление. – Да вроде и мои знакомые конструкторы особенно в творчество не ударялись. А твои?

– Один мой знакомый конструктор шил. И делал мебель. Но это было такое утилитарное хобби, – призналась Сигма. – Он любил выпендриваться.

– Ну, я тоже любил выпендриваться, но даже не шил, – вздохнул Мурасаки. – Нет, мне кажется, дело не в конструкторах или деструкторах. Я думаю, знаешь что?

– Что?

– Что это как-то связано с Музами. Это их зона влияния. Вот они, наверное, могут – и стихи, и песни, и все такое…

– Да, – согласилась Сигма. – Наверное, ты прав. Это способности другого рода.

– Совсем другого, – согласился Мурасаки. – Так что концерт отменяется. И колыбельные тоже.

– Ну, – сказала Сигма, – тогда я могу выпить еще кофе.

– А ты не лопнешь?

– Подключу свой метаболизм Высших, – парировала Сигма. Впрочем, вставать ей не хотелось.

Она подложила руки под голову, устраиваясь поудобнее и снова переключила внимание на небо. Оно уже начало темнеть и превратилось из цвета синих чернил в сине-черные. Но светлые проталины еще встречались тут и там.

– А если звезды так и не появятся? – спросила Сигма. – Иллюминация сейчас, конечно, не то, что раньше, но выхлопы, смог и все такое…

– Не появятся, так не появятся, – легкомысленно сказал Мурасаки. – Значит, завтра поедем куда-нибудь за город.

– Кажется, нужны пропуски, – неуверенно сказала Сигма. – Хотя если у тебя появился паспорт, то наверное, и с пропуском не будет проблем. Только я не знаю, как он должен выглядеть.

– Придумаем что-нибудь, – махнул рукой Мурасаки. – Машину купим.

– Давай уж сразу телепорт построим.

Мурасаки задумался.

– Знаешь, а ведь я могу попробовать открыть портал.

– А это не опасно? Ну, мы не ускорим пробуждение Высших?

– Думаю, что нет. Энергетический всплеск от портала на небольшие расстояния будет минимальным. Хотя надо бы сначала оценить, насколько они пробудились, – Мурасаки вздохнул. – По крайней мере, до воды они уже дотянулись и вполне себе могут ее использовать.

Сигма тоже вздохнула, вспоминая то чувство, которое охватило ее на набережной. Она чувствовала эти силы, как будто была их проводником. Как будто все клеточки ее тела стали дыбом.

– Мне кажется, если Древние проснутся и я с ними встречусь, я могу раствориться в них.

– Конечно, – прошептал Мурасаки. – И я. Они поглотят нас. И даже кураторов. Этого они и боятся.

– Но, – осторожно начала Сигма, – если раствориться, то ведь можно потом и… конденсироваться обратно.

– Если сохранится твое сознание.

– Да, вот про сознание что-то я не подумала, – невесело улыбнулась Сигма. – А то хороший был бы план.

– Оставим его про запас, – предложил Мурасаки. – Кстати, а что, самолеты у вас тоже из-за локдауна не летают? А то я смотрел на карту, у вас тут аэропорт рядом.

– Ну как рядом… – начала было спорить Сигма и замолчала. – Да, из-за локдауна. Все страны закрылись. Ни самолетов, ни поездов. Ничего. Все очень напуганы. И я тоже… была напугана, пока ты не появился.

– Я и сейчас напуган, – признался Мурасаки. – Очень не хочется умирать. Особенно сейчас, когда мы встретились.