Мурасаки наложил цифровой след и замок сработал. Ворота открылись. Они вошли внутрь и остановились. Мурасаки подождал, пока ворота закроются и сказал:

– Кто-нибудь приложите ладони на створки. Вас должны запомнить, чтобы вы смогли выйти.

И пока Чоки с Мариной смотрели на него, будто не понимая его слов, Раст шагнул к воротам и положил ладони на серую панель ворот.

– Все, – сказал он спустя несколько секунд. – Путь к отступлению обеспечен. Куда дальше?

– А вы не понимаете, куда? – спросил Мурасаки, кивая вниз.

Перед ними лежала копия университетского парка.

– Ничего себе, – пробормотала Марина. – Тоже типовой проект?

– Печати, – сказал Мурасаки, – все дело в них. Пойдем?

Они шли молча и будто бы не верили до конца, что парк так похож на тот, что знали они, по которому гуляли в своем филиале. И только когда они ступили на тропинку ведущую к печати, Мурасаки крепко взял Марину за руку.

– Прости, но я должен тебя довести до печати.

– Конечно, – с неловким смешком сказала Марина.

Они все вышли на поляну и остановились.

– Все как у нас, – сказал Раст.

– Даже скульптуры эти, – добавил Чоки.

– Это не скульптуры, – объяснил Мурасаки. – Это информационные ловушки о посетителях. Я вам говорил.

– Потом поглазеете, – резко сказала Марина. – Давайте начнем. Я хочу побыстрее закончить!

– Хочешь побыстрее избавиться от Мурасаки? – почти весело спросил Раст.

– Мне здесь плохо, – огрызнулась Марина. – И хочется сбежать. Я не знаю, как долго я продержусь, после того, как Мурасаки меня отпустит.

– Давайте начнем, – согласился Мурасаки.

Они подошли к печати. Чоки и Раст одновременно положили руки на диск. И их никуда не отбросило. Мурасаки встал между ними, коснулся ладонями поверхности. Ничего не происходило. Он не чувствовал того пульсирующего ритма, что был в прошлый раз. Он не чувствовал ничего. Как будто он трогал обычный камень. Конечно, так и должно было быть, вдруг понял Мурасаки. Тот самый ритм никуда не делся, он просто стал очень-очень растянутым во времени. И в пространстве. Давай, Мурасаки! Ты же все рассчитал, ты знаешь, что делать!

Медленно, невыносимо медленно он начал искать точку на поверхности печати, где он перестал бы чувствовать давление камня, крохотный прокол, – место, где будет легче всего прорвать печать. Такого места не оказалось. Вообще. Мурасаки выдохнул сквозь зубы и снова повторил сканирование. Нет, ничего. Никакой слабины. Что ж, значит, придется переходить к плану Б: пробивать печать своими силами. Целиком своими. Это потребует сил, но Мурасаки в них не сомневался. В отличие от времени. Кураторы наверняка скоро почувствуют, что происходит неладное и прибегут. Он обернулся. Марина стояла за его спиной, нервно улыбаясь и спрятав руки под мышки.

– Когда я скажу, подтолкнешь меня в спину, хорошо?

Марина кивнула и зажмурилась, как будто не хотела его видеть.

Мурасаки знал, что проще всего продавливать печать в центре, но чисто технически это было сложнее всего: форма и наклон диска были такими, что держать ладони в центре было неудобно: их приходилось держать почти на весу. Но разве у него есть выход?

Мурасаки навалился на печать, стараясь ощутить себя с ней единым целым, вписать молекулы своего тела в промежутки между молекулами материала печати, втискивая себя буквально по капле, по крохе, по частицам между печатью. Печать начала поддаваться. Впрочем, у нее тоже не было выбора – это было действие, которому невозможно противостоять. Наконец, Мурасаки начал чувствовать то, что лежало за печатью – пространство, заключенное в тоннель, пульсирующее от того, что оно должно двигаться, но ему некуда, вот только пульсация была неравномерной. Мурасаки вслушивался в нее и пытался настроить свое сердцебиение на этот ритм, пока не сообразил, что так делать не надо. Не сейчас! Ведь с одной стороны печать оставалась запечатана! Если он продолжит в том же духе, его размажет между двумя печатями и Могильниками, и толку от этого не будет никакого! Ему надо попасть в резонанс с частью этой пульсации. Те задержки, что делали ритм неравномерным и рваным, как раз возникали из-за частично открытого доступа к Могильникам. Крохотный поток, к которому надо присоединиться.

Мурасаки потребовалось почти десять минут, чтобы найти правильный ритм и еще десять, чтобы настроиться на него – сердце отказывалось биться в таком странном и неестественном темпе. Но что значит сердце для Высшего, когда он одним желанием взрывает звезды?

Наконец, Мурасаки понял, что может уходить – его начало затягивать в этот водоворот ритма. И хотя та белая пелена, что покрывала поверхность печати, все еще оставалась непрозрачной, он уже видел в ней темное пятно – расплывавшееся из-под его ладоней. Надо было надавить еще немного, еще чуть-чуть… Ничего не получалось. Вернее, получалось, но очень медленно. Слишком медленно. Попросить Марину подтолкнуть? Еще рано.

Он обернулся, чтобы посмотреть, не ушла ли она, и увидел, как на поляну выходят трое. Декан. Эвелина. И Констанция Мауриция. Проклятье!

– Марина, – крикнул Мурасаки, – там…

Он не успел договорить – Марина восприняла его слова как команду к действию. Она бросилась на него и толкнула его вперед и внутрь.

– Стоять! – сказал декан. – Отойдите от печати!

Мурасаки рванул вперед, внутрь, внутренне ожидая, что Чоки, Раст и тем более Марина послушаются декана. Но этого не случилось.

Мурасаки не мог позволить себе отвлечься, чтобы взглянуть на них, но на самом краю сознания слышал их приближающиеся шаги. Они бежали, бежали к ним. Еще несколько секунд – и все закончится. Он проиграет. Кураторы оторвут его от печати… Мурасаки внутри себя закричал «нет!» и рванулся вперед. Печать поддалась под его руками, и он начал проваливаться внутрь, но это было слишком медленное падение. Слишком. Он все еще оставался здесь. И слышал тяжелое дыхание Эвелины, декана и Констанции. И Марины.

– Марина, отойди от него, – крикнула Констанция.

– Да подавись ты своими приказами, – прошептала Марина на ухо Мурасаки, поцеловала его в шею и толкнула его, как сталкивала бы валун со скалы. Со всей силы.

Изо всех оставшихся у нее сил, которые ее делали Высшей. Мурасаки почувствовал это, как будто волна цунами подняла его над поверхностью, швырнула в море и повлекла за собой.

Он оказался внутри. И даже не мог сказать «спасибо» Марине.

Первое, что почувствовал Мурасаки, была боль от падения. Несильная. Как будто он шел и споткнулся. Мурасаки вскочил на ноги и осмотрелся. Во-первых, он в одежде и это уже хорошо. Жаль, не спросил у Сигмы, в чем здесь ходят, носят ли бархатные брюки и кружевные рубашки. Во-вторых, он помнил, что его зовут Мурасаки. И кто он такой. В-третьих, машин на дороге не было. Зато повертевшись, Мурасаки обнаружил в ближайшем конце переулка фонарь. И несмотря на темноту, Мурасаки видел, что переулок, был тем самым, который показывала Сигма. Это тоже было хорошо. Значит, все получилось!

Но конечно же, обнаружились и минусы. Во-первых, Сигма. Ее не было! Переулок был абсолютно пустым и темным. Фонарь был единственным пятном света. Конечно, это вполне оправданно, потому что кому светить, когда никого нет? Но придет ли Сигма ночью к этому фонарю? Почему-то он думал, что когда он появится, она уже будет здесь. Во всяком случае, он бы точно пришел заранее на пару минут. Ну ладно, на пару часов. А ее не было. А во-вторых, он чувствовал себя уставшим и голодным. Мурасаки даже не мог понять, чего он больше хочет – свалиться прямо сейчас и уснуть, или прямо сейчас что-нибудь съесть. Судя по тому, как он разглядывал набухшие почки на кустиках вдоль дороги, есть ему хотелось все-таки больше.

Ну что ж, Мурасаки осмотрелся. Сложно ориентироваться в незнакомом мире с незнакомыми звездами. Но если его умения его не оставили, то полночь здесь уже наступила. Хотя и не так давно. Остается только ждать. О том, что делать, если Сигма не придет, он решил не думать. Она придет. Иначе это уже не Сигма!