Мурасаки встряхнул ее за плечо. Сигма вынырнула в привычный мир. Моргнула. После того, что она только что видела, материальный мир вокруг казался отвратительно грубым. Этот каменный парапет, на котором она сидит. Эта вода. Этот воздух. Все такое плотное. Густое. Имеющее температуру, твердость, цвет, текстуру.

– Ты поплыла, – сказал Мурасаки.

– Ага, – согласилась Сигма. – Хотела увидеть картину целиком. Я поняла, где они возникают. Эти узлы. Это как узор и мелодия одновременно. Что? – Мурасаки смотрел на нее со странным выражением лица и Сигма повторила. – Что?

– Тебе это нравится? То, что ты увидела?

Сигма кивнула.

– Ну да, а тебе?

Мурасаки прикусил губу и задумался. Он сощурился, глядя на воду, и Сигма вдруг вспомнила сразу сотни маленьких эпизодов, когда Мурасаки делал вот так – едва заметно прикусывал губу, глаза превращаются в узенькие щелочки, похожие на запятые, а лицо становится одновременно и отрешенным, и очень уязвимым. А потом он моргнет и улыбнется.

Мурасаки моргнул и улыбнулся.

– Меня завораживает то, что я вижу. Но я не могу понять. Честно. Когда я думаю, что это все – проявления того, что может нас убить… мне страшно. Я не хочу умирать. Даже если это будет красиво.

– Я тоже не хочу, – Сигма поднялась. – Пойдем? Мы же увидели все, что надо было, да?

Мурасаки кивнул.

– Интересно, а что бы мы могли почувствовать в дереве, – заговорила Сигма, глядя на ровные ряды деревьев в сквере перед входом в метро. – Тоже… что-то такое?

– Да, – кивнул Мурасаки. – Что-то странное.

– Шелест листьев? – предположила Сигма. – Может, сходим еще раз, послушаем?

Мурасаки снова покачал головой.

– Нет, мы долго там были. Мы бы услышали. Почувствовали.

– Долго? Мне показалось, что пару минут.

– Почти час.

– Шутишь!

Мурасаки развел руками.

– Нет, но как я тебе могу это доказать?

Сигма остановилась и достала телефон.

– А и не надо ничего доказывать. Сейчас мы все увидим, – она открыла историю перемещений и с недоумением уставилась на петли маршрута. – Ничего себе. А ты прав.

– Конечно.

– И почему мне кажется, что прошло всего пару минут?

– Потому что ты была со мной и не могла оторвать глаз от меня? – весело спросил Мурасаки.

Сигма фыркнула и проглотила слово «придурок». Вроде бы, если она была в него влюблена, то должна была называть его как-то… как-то ласково, наверное. Уж точно не придурок. Как-то нежно. Милый? Родной? Она поморщилась и вздохнула.

– Что опять не так? – спросил Мурасаки.

– Как я тебя называла, когда мы были… ну, вместе.

– Придурок. Или Мурасаки.

– М, понятно. А ты меня?

– Сигма.

– Вот это и не так.

– Да? Почему? – удивился Мурасаки.

– Ну как почему? Нужны другие слова. Более… нежные.

– Все дело в интонациях и контексте, – заявил Мурасаки с умным видом и не выдержал, рассмеялся. – У всех культур разные мнения по этому поводу. У тебя на родной планете нет никаких уменьшительных словечек для близких людей.

– А на твоей?

– Я не помню, – признался Мурасаки. – Правда. Я так давно потерял свой мир, что с трудом вспоминаю, как выглядели мои родители. И голоса их забыл.

Сигма погладила его по плечу.

– Извини, пожалуйста.

– Ты же не виновата, – вздохнул он. – Да и… все равно я бы не жил с ними. Все Высшие уходят из семей, даже если они есть. Это нормально. Мы другие, мы не нужны семьям.

– Почему? – удивилась Сигма.

– Ветвь, которая не даст плодов, вот почему. Ну правда, Сигма, как будто ты никогда не думала над этим. Даже если бы у нас остались родители – зачем мы им? Мы что, смогли бы им рассказать о своей учебе, а они смогли бы понять? Мы не можем иметь детей, нас мало интересуют их проблемы…

– Зато мы могли бы решить их проблемы за пару минут, – задумчиво сказала Сигма. – И всем было бы хорошо.

– Все бы захотели, чтобы мы решали их проблемы и дальше. Сигма, каждый живет свою жизнь.

– Но жизнь – это ведь не только решение проблем!

– Не только, – согласился Мурасаки. – Но и решение проблем тоже.

Сигма тяжело вздохнула.

– Мне нравилась эта моя жизнь, в которой не было проблем. Только дела. Мне нравилось работать, ездить на съемки, обрабатывать фотографии…

– Ты точно так же относилась бы к работе деструктора. Решала бы, каким способом разрушить, проводила бы рекогносцировку на месте, проводила бы обсчеты…

– Теперь не узнать, как я бы к ней относилась, так что лучше об этом не думать.

– Почему не узнать?

Сигма пожала плечами.

– Ну что ты как маленький? Ты что, думаешь, даже если у меня все получится, меня позовут обратно в Академию, вернут на второй курс и дадут доучиться до диплома?

Мурасаки остановился и посмотрел на Сигму.

– А вот об этом я не подумал.

– Ты и не должен был. Это же моя жизнь.

– И моя тоже, – резко возразил Мурасаки. – Я не для того столько всего наворотил, чтобы потом оставить тебя.

– Даже когда все закончится?

– Даже когда все закончится.

– Спасибо, – сказала Сигма и улыбнулась.

Впервые за все последние дни она почувствовала себя не одинокой. Не одной. Как будто переступила какую-то черту, отделявшую ее от Мурасаки.

Сигма скептически смотрела на заказ Мурасаки.

– Что? – спросил Мурасаки. – Что не так с моей едой?

– Пустышка, – сказала Сигма. – Но если тебе хочется, почему бы и нет.

– В каком смысле пустышка?

– Мало калорий, мало аминокислот, мало белков. Собственно еды мало. Только веса много. Набьешь желудок и все.

– С каждой минутой ты становишься все больше похожей на себя.

– Потому что с каждой минутой я все больше чувствую себя собой.

– Так скажи мне, что я должен съесть?

Сигма внимательно посмотрела на Мурасаки.

– Можно тебя ущипнуть?

Мурасаки с готовностью протянул Сигме руку. Она аккуратно ущипнула его за наружную сторону ладони и посмотрела, как кожа медленно возвращается на свое место.

– У тебя обезвоживание, дружок. Тебе нужен крепкий бульон, а не этот стог травы, что ты заказал.

– За «дружка» я готов тебе доверить заказа моего ужина, – рассмеялся Мурасаки.

Сигма серьезно кивнула и вернулась к изучению меню. Бульон, лапша с овощами и свининой, рыбные закуски.

– Тут, конечно, нет твоих любимых шариков в меду, – сказала она, наконец, добавляя в корзину последним пунктом сладкие ролы с фруктами и медовым соусом, – но я постаралась найти замену.

– Спасибо, – с чувством сказал Мурасаки. – Наконец-то кто-то обо мне заботится.

Сигма подняла голову и улыбнулась ему.

– Не расслабляйся.

– Что, я должен отработать твою заботу?

– Ага, – кивнула Сигма. – Рассказывай, какой у нас там план по спасению мира. Я думаю, что уже в состоянии его понять.

– Вот прямо сейчас рассказывать?

– А зачем откладывать? Нам еды ждать примерно час. Или даже больше. Или в планах есть что-то такое, что мне знать ни в коем случае нельзя?

– Нет там ничего такого, – обиделся Мурасаки. – Если хочешь знать, этот план предназначался исключительно для тебя одной, я должен был просто тебе его озвучить. И подсказывать по мере возможностей, что и как делать.

– Подожди, то есть это не Констанция тебя послала?

Мурасаки покачал головой.

– По плану Констанции я должен был быть просто связным. Голосом в твоей голове.

– Который я не очень-то и слушала, – вздохнула Сигма. – Хорошо, что ты пришел. А теперь давай, рассказывай. Я хочу понимать, что нам надо будет делать. Может, тебе еще придется меня учить всему?

И Мурасаки начал рассказывать. Сигма слушала, иногда перебивала, порывалась что-то записать в ежедневнике, но каждый раз заносила ручку над бумагой и останавливалась. Как это вообще можно записать? И, с другой стороны, как Мурасаки вообще запомнил это? Как у него получилось?