– Хочешь, я тебе достану пригласительный на вечеринку татлера? – продолжала щебетать Тати. – Не в качестве фотографа, а гостя? Или оплачу завтрак в «Пушкине»? Билеты в Большой на эту, которая тебе нравится, как ее там… Постникова?

– Постнова, – машинально поправила Сима. – Нет, Тати, не хочу. Если я захочу позавтракать в «Пушкине», я пойду и позавтракаю в «Пушкине», без всяких затейливых телодвижений типа убей выходные на съемки, ухайдахайся до потери пульса, потом обработай фото…

– Может, тебе тогда найти психотерапевта? – вкрадчиво предложила Тати. – А то ты какая-то странная. Ничего не хочешь, парня нет, хобби нет.

– У меня есть работа, – отрезала Сима. – И строгий режим дня. И законные выходные. И отпуск. Это моя религия и я ее свято чту.

– Ну-у-у-у, Сима, – опять заныла Тати, почувствовав, как соскальзывает с крючка подруга, – войди в мое положение. Я же не сама себя посадила на карантин. Кто же знал, что так получится? Я ведь готова была снимать, специально даты отпуска подбирала. И тут – на тебе. Самоизоляция, анкеты…

Сима прижала ладонь к холодному стеклу, браслет – цепочка с фигуркой кенгуру – царапнул запястье. Латунный кенгуру всегда был чуть теплым. Каждый раз, когда Сима касалась кенгуру, она видела горящие леса – так ярко, будто это были воспоминания, хотя она, скорее всего, никогда не бывала в Австралии. Да даже если бы и бывала, то уж точно не в шкуре кенгуру. Но пожар она видела глазами зверя. Огонь был повсюду, не осталось ни одного места, где можно было бы укрыться. Падали горящие деревья, перекрывая дорогу к реке, а там, где кончался лес – горела трава. Спрятаться от огня было негде. Он был повсюду. Мир горел. Весь ее мир горел и спасения не было… Как и не было больше противопожарных полос среди саван. А ведь наверняка, когда зеленые боролись за «естественный сухостой» и против заградительных вырубок, они хотели не смерти животных в огне, а как лучше. Только вот для природы нет никакого лучше.

Сима прикусила губу. Тати сейчас как те кенгуру в лесах Австралии. Ни в чем не виновата, но деваться некуда. Кто-то под давлением принял не те законы в Австралии. Кто-то у нас закрывает путешественников на карантин.

– Я согласна, – сказала Сима. – Когда надо снимать?

– Послезавтра, – прошептала Тати. – Ты меня просто спасаешь!

– Я тебя сложно спасаю, – вздохнула Сима, почти жалея о своем согласии. Но если ей жаль кенгуру, то почему она не имеет право жалеть Тати?

– И что ты за это хочешь?

– Ничего, – ответила Сима, – считай это благотворительностью.

– Не поймешь тебя, – сказала Тати, и Сима представила, как подруга сейчас задумчиво щурится и еле заметно качает головой, будто рассматривает в видоискатель особенно сложный для съемки пейзаж. – То объектив одалживаешь за деньги, то свадьбу просто так снимать соглашаешься.

– Не просто так, – возразила Сима. – Они же мне заплатят.

– Я про себя, – тихо сказала Тати.

– С ума не сходи, это разовая акция. Шли контакты и все, о чем вы договаривались.

Тати положила трубку. Пиликнул телефон, сообщая о новых письмах. Сима стояла и смотрела в окно. За окном была каша из серого неба, серой крошки реагента и серого же падающего снега. Только бы они не запланировали фотосессию на улице, это будет кошмар – белое платье, снежная крупа, ничего не видно. Кто вообще женится в марте? Впрочем, это их дело, когда женится. Ее дело – фотографировать. И иногда – немного и редко – жалеть Тати.

Бальзам для усталых ног, хотя и выглядел не слишком приятно, обладал целебной силой. И Сима совершенно точно знала, что когда она вернется со съемки, бальзам ей понадобится в первую очередь. И массажная ванночка для ног. Но не менее точно Сима знала, что у нее не будет никаких сил искать их завтра вечером. Это был ее личный реанимационный набор: ванночка (спасибо тому, кто додумался объединить тазик, машину для пузырьков и вибромассажер), синее полотенце для ног и бальзам. И вот бальзам куда-то запропастился.

Сима в растерянности стояла перед шкафчиком в ванной комнате и смотрела на полки. Она точно помнила, что бальзам был в прозрачном пузатом флаконе – мятно-зеленая вязкая жидкость с тонкими черными иголочками кристаллов. И небольшая овальная этикетка. Ничего похожего на полках не находилось.

Квартира все еще подбрасывала Симе сюрпризы. Сима точно знала место, где должна быть какая-то вещь, четко помнила, как убирала туда эту вещь, или брала оттуда. Но вещи там не было. И в других местах, где она могла бы быть, этой вещи тоже не оказывалось. Сима уже знала, как с этим бороться. Она села на край ванной и попыталась вспомнить, покупала ли она этот бальзам или он уже был здесь, когда она вернулась из больницы. Флакон, насколько она помнила, был почти полным, а пользовалась она бальзамом часто. Значит, покупала. Но когда? Где? Стоит вспомнить – и исчезнувшая вещь немедленно найдется.

Два года назад, после выписки из больницы, такие сюрпризы случались на каждом шагу. Желто-красная банка с кофе обнаруживалась на полке рядом с сахаром и упаковками чая вместо того, чтобы стоять на столе возле кофеварки. Белая кофейная кружка оказывалась синей. Хотя штамп на донышке был все тем же – с улиткой, везущей на спине настоящий домик с треугольной крышей.

Этого никогда не происходило с ее фототехникой. Все объективы, футляры, отражатели, фильтры, бленды и даже кисточки для чистки объективов всегда были на своих местах. Впрочем, стоит ли удивляться? Ведь фотография – это первое, что Сима вспомнила по-настоящему. Когда она пришла в себя в больнице, она не помнила ничего – ни своего имени, ни города, в котором оказалась, ни даже какой сейчас год и сколько ей лет. К ней прислали полицейского фотографа для съемки. В руках он держал фотоаппарат с посеревшим от времени корпусом, но Сима не могла отвести взгляд от объектива – жирное пятно от пальца причиняло ей такую же боль, как ссадины на ее руках. Фотограф поставил стул у стены, попросил Симу сесть, а сам отошел на пару шагов. И когда Сима поняла, что он не собирается присаживаться, чтобы объектив оказался на одном уровне с ее глазами, не собирается задергивать шторы на окне справа, она резко поднялась, подошла к нему и забрала фотоаппарат. Быстро осмотрелась, не нашла нужного, сама толком не понимая, что ищет, а потом выдернула из повязки на руке чистый уголок безворсовой ткани, подышала на объектив и протерла стекло.

И пока полицейский смотрел на нее с недоумением, она задернула шторы, вручила фотоаппарат полицейскому и встала у стены.

– Просто поднимите на уровень глаз, – сказала Сима. – Я поставила автоспуск.

Фотоаппарат щелкнул, Сима подошла к полицейскому, отняла фотоаппарат и посмотрела на экран.

– По крайней мере, пропорции не искажены, – сказала она, и пока полицейский ошалело смотрел на нее, Сима навела объектив на него и сделала еще один кадр. Удивление облагородило его лицо – как будто он только что сделал открытие. Сима улыбнулась и вернула фотоаппарат владельцу, а потом без сил упала на кровать и нажала кнопку вызова медсестры.

– Так ты фотограф, – снисходительно сказал полицейский, рассматривая снимки.

– Видимо, – согласилась Сима и закрыла глаза. В ее памяти всплыло имя и, кажется, это имя принадлежало ей.

– Сима? – переспросила медсестра. – Наверно, сокращенное от Серафимы.

Остальные воспоминания потянулись следом, хотя и не слишком торопились. «Вспоминай свой дом, – советовал ей врач, – близких людей» – и Сима послушно вспоминала. Каждое воспоминание о доме было наполнено деталями, такими четкими, будто Сима рассматривала, а не вспоминала. И когда Сима сказала врачу, что если бы она умела рисовать, она бы уже могла нарисовать по памяти каждую комнату и виды за окнами в своей квартире, врач сказал: «А теперь вспомните свой паспорт. Что в нем написано?» Паспорт Сима вспомнить не смогла, но неожиданно назвала фамилию – Оритова.