Мурасаки протянул руку к поверхности, и, как и в первый раз, его отбросило назад. Он покачнулся, сохранил равновесие и на мгновение почувствовал легкое сопротивление внутри себя. Видимо, это и было то чувство, о котором Марина сказала – что-то противоестественное. Но нет, этому чувству Мурасаки мог бы сопротивляться, если бы ему было надо. Жизненно необходимо.

Он посмотрел на Марину. Интересно, а если сказать, что от этого зависит ее жизнь, она подойдет? Можно проверить, но нет, незачем. Другое дело, что если эти же чувства начнут испытывать Чоки и Раст, это сильно осложнит его задачу. Если они откажутся идти с ним добровольно, он готов притащить их сюда насильно. Но он не сможет их удержать у печати и заставить стоять и что-то делать. Или сможет? А если поговорить с кураторами? Приволокла же Констанция к нему Марину. Кстати, а почему именно ее?

– Ты долго там еще? – спросила Марина, будто поняла, что он думает о ней.

– Да, – сказал Мурасаки, – если хочешь, можешь пойти позавтракать. Снять отель. Вернуться домой. Что угодно. Я здесь еще задержусь.

– Как долго?

Мурасаки пожал плечами.

– Я не знаю. А потом еще мне надо поговорить с Констанцией.

– Позавчера не наговорились? – усмехнулась Марина.

– Позавчера мне нечего было с ней обсуждать, а сегодня есть.

– Ладно, – сказала Марина, – по крайней мере в этом городе я знаю, где можно нормально позавтракать. Буду ждать тебя у Констанции.

– Ты уверена, что это ты меня будешь ждать, а не я тебя?

– С тобой ни в чем нельзя быть уверенной, – хмыкнула Марина. – Но если мы не встретимся там, встретимся у твоего дома.

– Ладно, – вздохнул Мурасаки, – я тебя подожду, если что.

– Потому что не хочешь, чтобы я ошивалась у твоего дома?

– Потому что не уверен, что я в ближайшее время попаду домой.

– Зачем ты это сказал? Был бы такой удобный способ от меня отделаться.

– Может быть, потому что не хочу от тебя отделываться? – сказал Мурасаки. – Если бы не ты, кто бы мне рассказал о новой степени защиты этого места?

Марина поджала губы, развернулась и ушла.

Мурасаки сел на скамейку и посмотрел на кота и стрекозу. Ловушки. Нет, он не полезет в них сейчас. Вряд ли они ему что-то дадут. А к Констанции он пойдет только для того, чтобы обозначить, что он здесь был. Но вот что ему действительно надо, так это вспомнить все, что здесь происходило в тот вечер, со всеми деталями. И увидеть то, чего он не видел своими глазами. И единственный возможный вариант узнать все подробности происходящего – это заглянуть в информационное поле. Прямо здесь и сейчас. И заодно посмотреть, что же вызвало у Марины яростное нежелание приближаться к печати.

Верхние слои не несли в себе ничего интересного. Мурасаки отсеял матрицу метеоданных и какое-то время просто смотрел на переплетение линий. Все выглядело обычно. Ловушки молчали, хотя уже наверняка передали сигнал о том, что здесь появились посетители. Он рассматривал слой за слоем и не видел ни напряжения, ни противоестественности. Да и Чоки с Растом не говорили, что им не нравится здесь находиться. Стоило подумать о Чоки и Расте, как глаз тут же выхватил из множества точек их информационные следы. Очень удачно – вот он, нужный слой.

Мурасаки считывал данные о той ночи со странным чувством. Они выглядели… странно. Два вихря сложились в одну воронку, которая уходила в печать. А третий вихрь пронзал эту воронку насквозь. Видимо, вот зачем нужны были трое. Двое создавали нейтрализующее поле, третий – работал. Мурасаки в тот момент думал, что чинил, но на самом деле разрушал. Он смотрел на этот странный слепок действительности и запоминал все, включая расположение соседних линий. Все могло оказаться важным. Буквально все. И вдруг он наткнулся на одну странную линию. Она была связана с печатью… и она была странной. Она как будто вибрировала в такт колебаниям вихрей. Вот где ощущалось напряжение. Куда она вела? К могильникам? Нет, не могла. Тогда… значит, ко второй печати?

По этой же линии, Мурасаки нашел тот день, когда печать снова сломали. На этот раз картина выглядела иначе. Линия не пульсировала и не наливалась напряжением, а истощалась, истончалась, пока не стала почти незаметной. Такие линии обычно несут простую сиюминутную информацию, вроде пролетевшей стаи птиц. И то, что происходило вокруг печати, выглядело… вот оно выглядело противоестественно. Само информационное поле казалось вывернутым наизнанку. Мурасаки поморщился. Хорошо, что он это видит вот так. Только битами информации, а не образами. Не как кино. Наверное, его бы стошнило от отвращения. Может быть, Марина уловила именно это? Последние сильные эманации места?

Наконец, Мурасаки убедился, что запомнил все до самых мелочей. Оба эпизода. Особенно второй, от которого ему хотелось сбежать. Получается, если он хочет оказаться там, в могильнике, ему придется стать тем, кого пытаются вдавить внутрь? Или можно восстановить печать и через нее спокойно уйти?

Когда Мурасаки вернулся в реальность, он понял, что прошел час, если не больше, с тех пор, как ушла Марина. Наверное, идти здороваться с Констанцией пока рановато, так что можно немного посидеть здесь и подумать. В голове у Мурасаки было больше вопросов, чем ответов. Куда вела вторая линия? Ко второй печати? Что происходило там? Кто был у Сигмы в помощниках – тоже деструктор и конструктор? Скорее всего. А что, если наоборот? И когда снова ломали печати – это тоже происходило синхронно? Насколько важна синхронность для работы с одной печатью? Ведь вторая, кажется, выведена из строя… Сигма постаралась. Мурасаки улыбнулся при мысли о том, что Сигма нарушила планы кураторов. И тут же согнулся от острой, почти физической боли, исходившей от того, второго, кем сейчас была запечатала эта печать.

Мурасаки сидел на перилах той самой винтовой лестницы, где его фотографировала Сигма, и смотрел, как Констанция идет по коридору к своему кабинету. Она не проходила мимо него, не вышла из других дверей, она как будто возникла прямо из воздуха. Только что ее здесь не было – и вот она уже здесь. Мурасаки никогда не спрашивал себя, где живут кураторы. То, что они оказались с Констанцией той ночью именно в отеле, было вполне естественно. Его студенческий коттедж для этого не годился.

Тот эпизод не вызывал в Мурасаки никаких мук совести. Это надо было сделать, чтобы освободиться. Он это сделал. Никакая цена не может быть слишком высокой для свободы. Ладно, не стоит обобщать. Но та цена, которую Мурасаки заплатил, точно была не слишком высокой для свободы. Но иронично, что в тот момент, когда ко всем пристегнули поводки, он свой отстегнул.

Мурасаки выждал еще пару минут, спрыгнул с перил и направился к кабинету Констанции. Занес руку, чтобы постучать, и в этот момент дверь открылась:

– Заходи, Мурасаки, – сказала Констанция.

Мурасаки покачал головой и вошел. Опять он решил, что самый умный. И опять ошибся. Надо бы запомнить и не повторять. Татуировку, что ли, сделать? Нет, не на лбу, а на руке, чтобы видеть каждый раз, не подходя к зеркалу.

– Если ты хочешь поговорить о том, чтобы я отозвала Марину, то можешь не утруждаться, – сказала Констанция вместо приветствия.

– Я хочу поговорить о том, что навестил печать в университетском парке. С Мариной, – ответил Мурасаки. – Решил предупредить вас. Наверняка ведь сработают эти ваши ловушки, вы начнете беспокоится и все такое.

– Ты что, хочешь отвлечь мое внимание от того, что происходит с печатью прямо сейчас? Где Марина?

Если бы Мурасаки не был уверен, что Констанции не знакомо чувство страха, он бы решил, что она испугалась. Или хотя бы насторожилась.

– Марине не понравилось это место, поэтому она покинула меня и отправилась завтракать.

– Ты не ответил на мой первый вопрос.

– Мне не от чего вас отвлекать, Констанция Мауриция, – скромно ответил Мурасаки. – Если что-то и происходит с печатью, то не по моей вине и уж точно не по вине Марины. Хотя вряд ли там что-то происходит.